Между терниями и звёздами - мы

Medice, cura te ipsum // Врач, исцели себя сам.       Снег на больничных клумбах совсем растаял, но травы нет, для травы еще рано. Из мокрой земли торчат мясистые зеленые пальцы крокусов. Пациенты в серых пижамах и наброшенных на плечи халатах курят на крыльце, пряча сигареты в кулаке, как школьники, сбежавшие с урока.       Журавль быстрым шагом подходит к машине, пока диспетчер уныло бормочет, что они сегодня на линии. Стас тоже уже там, лениво щурит глаза, смотрит, как солнце стелется по газельке скорой, льнет, сегодня оно особенно яркое и теплое. Даже не хочется курить. Шеминов спрашивает у Журавля.       — А где Тоха?       Димка явно нехотя отвечает.       — Да он отпросился, вроде решил подать доки в ординатуру, на анестезиолога или какую-то подобную пургу.       — Ну-ну…       Стас вздыхает, так-то он рад за Антона, все они тут бы хотели выбраться из этого болота, но без Тохи будет не то, опять пришлют какого-то зеленого только из меда, который решил романтики скоровской покушать. Эх, пока руку набьет, пока с него лоск слезет, первые заявления и первые притоны, пока то се, а может даже и просто гондоном оказаться, таких тут тоже много, особенно молодых и сильно борзых.       Стас втихаря смотрит на Журавлева, пока тот сиротливо осматривает один медикаменты. Вот уж кто не хочет, чтобы Тоха уходил... И тут Шеминов замечает нечаянно, как кто-то бежит со стороны шоссе. Он приглядывается в горизонт и уже через минуту радостно окрикивает Журавля.       — Да нет, вот же он! Это же Шаст бежит, а? Я эту шпалу ни с кем не спутаю.       Долговязый силуэт в синей крутке тем временем все приближается, в нем уже совершенно точно можно рассмотреть торчащие уши и длинные руки Антона, который размахивает маслянистыми бумажными пакетами. Запыхавшись, он подлетает к Стасу и Диме, говорит.       — Взял нам по бургеру бесплатному в Макдональдсе, они эти… с яичком которые, утренние. Мне еще кофе в термос налили. Пожелали удачной смены, но я пальцы скрестил, так что может и не считается, а? Ну что, бригада, погнали? Сегодня на линии!       Они уже забираются в свою газельку, когда Журавль вдруг останавливает Антона, хватает за плечо, чеканит.       — Я думал, ты с Поповым.       Антон с секунду медлит, а потом щурится и с улыбкой отвечает.       — Да я… Паспорт забыл.       И Журавль выдыхает, щурит в ответ, лыбит. Понимает конечно, что никакой паспорт Антон не забывал, но не расспрашивает. Понимает, где надо, там Антон расскажет и сам. А где нет – значит не его это дело, что у них там с этим манерным хером, ведь уже через пол часа какая будет разница, уже через пол часа в их машине очередной человек попытается умереть, а они попытаются не позволить… — А ты значит наш четвертый сосед? Антон смотрит на парня, проталкивающего в раму дверного проема чемоданы и спортивные сумки. Таких как он часто называют красивыми: худощавый, с узкими плечами и длинными жеребячьими ногами. Волосы льняные, как у немецкого принца, у которого королевство такое маленькое, что ему то и дело приходится срываться с трона и ловить кур, чтобы они не пересекали государственную границу. Интересный. — Арсений. — Сеня значит. — Арсений, можно Арс, — он упрямо повторяет, с настойчивостью, которую не ждешь от такого вот в пиджачке. Антон продолжает рассматривать своего последнего соседа и заключает почти мгновенно, что он чудила. Натуральный чудила. У него какая-то советская авоська, в которую собраны аккуратной стопочкой книги, длинные волосы в хвостике, а от привезенного из села самогона Арсений брезгливо отказывается. Антон ощущает, как ворочается внутри раздражение, когда он смотрит, как Арс переодевается в бело-черную домашнюю одежду. Мальчик из лагеря, честное слово. Антона в этом Арсе уже бесит исключительно все. И как поправляет очки и как выходит чистить зубы, а щетка у него в специальной коробочке для щетки. Пока Арса нет, они клюкают и смеются, ну за знакомство, а… Когда вечер уже подходит к концу, Антон на заплетающихся ногах подходит к кровати, где на верхней полке маячит спина. — Э, Арсений! — Арсений, у тебя спина белая, — Антон неясно от чего очень хочет доебаться, да так, что просто зудит. — Как дела, Арсений? — Ты кем хочешь стать, Арсений? Наконец спина ворочается, Попов поворачивается в его сторону и, блеснув глазами, заговорчески шепчет. — Я рак хочу вылечить. Антон едва ли не оседает от смеха на пол. Он чего, взаправду? Выдавливает из себя. — Ага, а я президентом, бля. Ну серьезно же, Сень, ну ты в хирургию или терапию хоть? Он сознательно говорит Сеня, но Арсений в ответ лишь смотрит упрямо, даже слегка участливо. Почему-то его не смущает Антон, и он не боится его как должен бы, судя по опыту общения Шаста с ботаниками. Этот Арсений спокойно повторяет. — Я хочу рак вылечить, Антон, это моя мечта, к этому и буду стремиться. И твоя мечта тоже хорошая. — Это не мечты, это шутки! Антон злится, а уши почему-то краснеют. Что он из себя строит? Святой блядь. Пидор. Антон клятвенно обещает себе, что с этим общаться он не будет, что с Арсением у них ничего не срастется, другое дело Димка вот. Он хоть и умный, но из себя ничего не строит. А Арсений пусть хоть вознесется, ему вообще по хую. По хую. *** Антон понимает, что пришла пора прощаться. Они в аэропорту, и Арс стоит и шелестит своим драповым пальто, правит на носу очки, протягивает руку. Кажется, целоваться они уже не будут. Антон думает, что наверное это и правильно – попрощаться вот так. Он пожимает руку Арсения в ответ. Рука немного сухая и очень горячая, и Антон вдруг неожиданно не ощущает никакого интима, не ощущает той удушающей своей огромностью и даже какой-то детской любви. Это просто руки, которые тоже иссушил антисептик, которые тоже покрыты дерматитом от перчаток. Арс тоже врач, Арс тоже человек. Он улыбается. — Прощай, Арс. Глубоко внутри Антон понимает, больше они не увидятся. И он машет рукой, а крыло самолета зачерпывает воздух, и Арс летит вверх.       — 80 на 60! — напряженно констатирует Дима, смотря на небольшой светящийся тревогами экранчик.       Антон тем временем держит голову мужика и кричит ему.       — В себя не уходим, я говорю, в себя не уходим! Где болит?!       Мужик хрипит, потеет, пытается вдыхать, хватает ртом как рыба.       — Дышать тяжело…       — В середине груди, да? — Антон морщится, кивает Журавлю — Морфина еще… Сейчас, сейчас тебя отпустит… Стас, Че стоим?!       — Да тут нахрен всю полосу забили.       — Погоди, я выйду. — Журавль выскакивает из газельки, бросаясь стучать в боковые окна впередистоящих машин.       Антон оглядывается на пациента, он снова пытается закрыть глаза и Антону приходится легонько побить его по щекам.       — В себя не уходим, сейчас вот… музычку включим, хорошо? Слушаем музычку!       Шаст отмахивает рукой Стасу, мол врубай говорилку, срочно. Стас включает магнитолу. Русское радио снова говорит: «все будет хорошо», в этот раз не хочется иронизировать, а хочется верить, что они-то правы, они-то лучше знают. А потом и играется музыка. Антон, конечно, узнает ее с первых аккордов. Яхта, парус, в это мире только мы одни. Ялта, август и мы с тобою влюблены. Яхта, парус, в это мире только мы одни. Ялта, август и мы с тобою влюблены.       Он вспоминает Алену, потом Арсения. Его не оставляет ощущение, что такое уже происходило, как будто все в его жизни уже происходило, как будто он уже прожил и смотрит все в каком-то странном произвольном порядке. Все это бесчисленное множество мелких сюжетов: расставания, встречи, вызовы, кризисы, смерти в машине, желание все поменять. Эти сюжеты словно бы не находили своих героев, перемещаясь от одного человека к другому. Ничего на самом деле не важно, просто все будет происходить и повторяться. В рассветной мгле проснется мужчина, пойдет на звук будильника старого «Нокиа», будет долго ловить ртом подброшенную сигарету, раскроет и закроет окно. Эпизод нового дня, неизменная драма которого в том, что кто-то еще сейчас знакомится со своими новыми соседями по блоку, кто-то впервые заходит в анатомичку и ищет на старой погрызенной временем темно-коричневой ключице tuberculum conoideum, кто-то дает клятву Гиппократа, кто-то целуется по пьяни на выпускном и на утро просит об этом забыть, а кто-то включает себе их же песню. Это зрение просто не принадлежит никому. Последнее, о чем Антон думает – о своем старом враче, при котором гонял еще фельдшером. И плевать, что никто не знает этого человека. И плевать на признание. И плевать на него. И нихрена не обидно, что он этот человек. В задницу великое будущие и долгую счастливую жизнь. И он просто живет этим пациентом, а потом поживет другим, а потом поживет этим вечером, когда Стас и Журавль принесут может ту клюквенную, она-то так хорошо пошла.       Димка тем временем маячит в лобовом стекле, то появляясь, то исчезая за машинами. Автомобили, недовольно подрагивая фарами и сигналя, потихоньку начинают перестраиваться, полоса освобождается и как будто по прямой Шаст видит перед ними солнце. Стас неторопливо газует, пока машины нехотя, но все же продолжают сворачивать в правый ряд.