Между терниями и звёздами - мы

Contra vim mortis non est medicamen in hortis // Против силы смерти нет силы в садах.       Антона мутит. Голова чугунная, живот крутит, и в целом, наверное, не надо было догоняться потом дома Жигулями и понижать градус, но он уже был слишком бухой, чтобы думать, так что нахерачился тем, что было, проблевался и поехал на смену… Сейчас бы хотя бы этот вызов закончить, а там уж в бардачке перекатывается вторую неделю бутылка выдохшейся минералки и станет легче.       Антон повторяет про себя – станет легче.       Но это потом, сейчас же ему херово, так херово, что самому впору бы разлечься на этой самой вот тахте и вызывать скорую. Шаст скользит взглядом по небольшой квартирке, пока Журавль снимает ЭКГ. Обычная ипотечная квартира небольшой русской семьи — фотографии с моря и детские каракули из цветной бумаги по стенам, фикус в бочке от балтики 7 — ему, Антону, бы просто зацепиться за что-то неподвижное и замереть хоть на сотню лет. Взгляд тут же вылавливает самое сверкающее, самое ценное явно и любимое в этой комнатушке: сервиз на полке, советские фарфоровые золотисто-синие рыбки с открытыми ртами. Антон механически опрашивает пациентку, непрерывно смотря на этих рыбок. У его бабушки такие были, Антон их очень любил и засовывал фантики от конфет в открытые рты. Наверное, и больная их тоже так делала, они в общем-то с Антоном вроде одногодки, из поколения этого коврово-сервизного. Из тех советских детей, которые росли в мире, где не было столовых и студий, а были две комнаты – большая и маленькая.       Он смотрит на девушку и почему-то она ему вдруг нравится как-то ну вот по человечески. Кажется красивой. Не смотря на ее толстый живот, на мышиный хвостик и старую выстиранную бирюзовую пижамку.       — Так… ночью как спалось?       Она отвечает и голос ее такой наивный, детский, даже глуповатый, с каким-то говором работницы то ли буфета, то ли хозяйственного магазина.       — Плохо, болело все, то ли в груди, то ли в животе, потом рвота... Вот думаю, отравилась я.       Антон морщится, знает таких, затравленных работой, семьями, жизнями своими – им легче думать, что салатик был испорченный, чем обследоваться как надо. Да что уж, он сам наверное такой, только себя он не спасает, а ее должен.       — Вчера вечером что было?       — Ну в гости ходили, ели много, жирное там…       — Алкоголь? — тут же быстро уточняет Шаст. Выходит даже излишне понимающе, ну и от него самого альдегидами несет на метры, чего уж.       — Ну был, — так же понимающе соглашается женщина, то ли про себя, то ли про него.       Тем временем Журавль протягивает кардиограмму и Антон по ней без желания пробегается, скачет по зубцам и сегментам. ST плывут, R высокие…       — Сколько раз рвота была? — спрашивает он, в общем-то уже тянется к рации, пока кардиограмма розовой гармошкой разваливается на его коленях.       — Пока один, но тошнит все время. Да я отравилась чем-то, — девушка с каждой секундой все больше кажется успокаивается, наверное уже вспомнила мол крабовый в перекрестке по скидкам брали, да и Лидка говорила вчера, ей живот крутило.       Антон вздыхает, отравилась ты, ага, как же. Громко передает на линию.       — Дарин, тут у нас инфаркт.       Секундное шипящее раздумие и в конце концов Дарина решает.       — Везите в первую, по прописке ангиографии нет.       У девушки же глаза в два блюдца, так что на реплику Антона: «Аллергия на лекарства есть?», она просто отрицательно мотает головой. Антон отмахивает Журавлю, который уже без смешливости, очень сосредоточенно на него смотрит, готов выполнять указания.       — Так, нитроспрей под язык брызни. Ацетилсоцлиц 300, клопидогрел 300, гепарин 5000 внутривенно.       Девушка отмирает от пшика нитроспрея по волшебству, это ага, на вкус не сахар, и начинает тараторить напуганно.       — Я не могу в стационар, мне же ребенка не с кем оставить.       Антон хочет закатить глаза и не откатывать их никогда, пусть все смотрят на зрительный нерв и сетчатку. Такими темпами тебе, милочка, скоро придется решать, с кем оставить ребенка не на пару дней, а на всю жизнь. Но в слух он только спрашивает.       — Муж есть, мама, соседи?       — Можно я все-таки дома останусь?       Вдруг из соседней комнаты выскакивает девочка и начинает вопить истошно и истерично. Вопит вдохновенно, со слезами и слюнями, как сопливый отвратительный крокодил.       — Не увозите мою ма-а-аму!       От этого визга, шепотков пациентки и вконец настигшей его похмельной дурноты мозг внутри просто натурально взрывается, расквашивается по черепу. Кажется, еще чуть, и Антона вырвет на ковер серым и белым веществом. Он уже не выдерживает этого цирка уродов, театра абсурда, ебучей реальности не выдерживает и гаркает то ли на заливающегося ребенка, то ли на его малообразованную мамашку, которая еще секунду назад ему нравилась, а сейчас готов ее огреть банкой от балтики и прямо так доставить в первую.       — Так, а ну цирк заканчиваем здесь! Давай звони подруге, соседке. Ребенок 15 минут побудет один, мультики посмотрит.       И они его слушают, все враз. Они почтенно отступают. Потому что в этой стране крик понимают, понимают гарканье, понимают мат. А все остальное почему-то нет.       Подъезжают они быстро, ввозят тоже не мешкая. В больнице хорошо и прохладно, Антон даже жмурится от того, как сдержанно тут жужжат воздушные фильтры, как уважительно пищат кардиомониторы.       Но из-за поворота коридора вдруг появляется Арс, и Антон сжимает зубы. Они так и не говорили с того вечера, когда Антон на заплетающихся ногах вывалился на лестничную клетку, на ходу отклоняя любое предложения Арса, начиная от ночевки у него и заканчивая обычной помощью с вызовом лифта.             У Попова в руках кофейный стаканчик из автомата, на ходу он дует на скромную пенку, всеми силами студит… Может и не заметит, может еще и пронесет, а? Конечно же этого не происходит, они ровняются всего на секунду, но этого хватает, чтобы сработало пресловутое боковое зрение. Арс тут же разворачивается на все 180, бросается за ними, уже было начинает говорить что-то…       И Шаст совсем без зазрения совести прикрывается пациенткой как словесным щитом.       — У нас инфаркт. Везем во вторую.       На такое даже ты, Попов, не найдешь, что ответить. Даже ты.       И тот и правда не находит, Арс остается позади вместе со своим кофейными . Но уже во второй Антон понимает, что рано начал радоваться…       — И?       Эта женщина выглядит так, словно имеет полное право здесь командовать. Медицинский халат сидит на ней удобно, как домашнее платье. Антон переспрашивает с раздражением, уже понимает, чем закончится.       — Что и? Зубцы вам ни о чем не сообщают?       Докторша эта, как ее там, еле бросает взгляд на распечатку, отмахивается от Шастуна, лишь бы не лез, соглашается.       — Ну, чуть завышены, да.       Антон ловит настороженный взгляд берущей кровь Ирки, мол, не лезь, она тебя сожрет, но все же снова не выдерживает.       — А тропонин не хотите сделать?       Врачиха эта, чтоб ее, наконец поворачивается к нему. Она тоже раздражена, все они тут уже такие - прозленные, уставшие, насмотревшиеся. Лицо ее располневшее, крысиное кажется Антону неприятным и старым на фоне этих стерильных безвременных стен, шкафов и кроватей.       — Ты один такой у нас умный, да? Делаем уже, — она разворачивается к пациенке, — На что жалуемся?       — Чуть живот тянет. Да я отравилась чем-то…       Бабища, думает Антон, дурная бабища. И эта врачиха такая же, может и с образованием, но такая же. Тут возвращается Ирка с анализами, Антон видит, взгляд у нее извиняющийся, она чеканит:       — Топонин отрицательный.       — Ну первые 6 часов так и будет, — говорит Антон сквозь зубы, смотрит, как Татьяна эта пальпирует, пальцы ее корявые врезаются в мягкий живот, проходят по точкам бегло, бездушно.       — Все, везите по прописке, панкреатит тут.       — Ну а вдруг нет?       Докторша даже не смотрит на него, устало опускает взгляд. Антон не видит глаза, только видит ее зубы с желтым налетом, потому что говорит она громко и предельно внятно, широко раскрывая рот, распекает его на глазах Ирки:       — Антон, ну что вы все время занимаетесь гипердиагностикой, у вас кардиографы заезженные. Ей 30 лет, какой инфаркт, тем более был алкоголь. Оформляйтесь и по прописке визите, у нас хирургия вся забита, к нам всех везут, нам что, клонироваться что ли?       Тем временем девушка их свешивается с кушетки и вдруг блюет – как надо блюет. С рвотным позывом и с вываливающимися изо рта кусочками непереваренной еды, а потом слабо сплевывает на пол.       Татьяна наконец смотрит на Антона впрямую, глаза у нее блеклые и выцветшие настолько, что и не понять, какой был цвет. Уставшие глаза, опустевшие, как будто ее там и нет.       — Вы еще будете рассказывать… От самого перегаром за километр несет, а вы еще будете рассказывать.       «Сука», — думает Антон так громко, что, кажется, они обязаны услышать его. Вслух же спрашивает, с каменным лицом.       — Вы, извините, дура совсем? У нее все признаки, кардиограмма, боли... Ир… Да отвезите же вы ее на УЗИ!       Она явно устает с ним церемониться, даже на вы к нему больше не обращается.       — УЗИ для экстренных случаев, забирай пациента в машину!       Докторша выходит, давая понять, что разговор окончен совсем, и массивная дверь, чмокнув, снова жадно присасывается к стене, запечатывает стерильную палату снаружи…       Он уже везет каталку к машине, как видит Арса, шушукающегося с этой Татьяной.       «Предатель», — обреченно думает Антон. Последний уебок. Понятно, почему они спелись. Пусть оба катятся куда подальше. Но все же, даже не хотя, он вслушивается в голос докторши, которая раздраконена Антоном и уже не заботится о том, кто и где ее может услышать.       — При всем уважении, Арсений Сергеевич, есть причина, почему у нас я кардиолог, а вы гематолог, и в моем отделении «под вашу ответственность» ничего не значит. Тут мое дело, у кого инфаркт, а у кого панкреатит, а не ваше и тем более не этого вашего фельдшера! И то, что наш главврач – друг ваших родителей не значит, что вы тут будете мне командовать!       Антон замиирает, ещё с минуту стоит столбом. То есть... Арс за него заступился? Даже не видя истории болезни, просто взял и поверил в то, что Антон прав? Что все правильно диагностировал, хотя и квасил вчера. Антон вдруг ощущает вакуум, в котором сплетается и благодарность, и непонимание, и что-то совсем детское. Он скручивается внутри этого внутреннего вакуума эмбрионом, катит по инерции, пока пациентка вякает что-то вроде.       — Так я не поняла, что в итоге?       Антон еще бы минут 5 назад сорвался на нее, но теперь находит в себе силы снова посмотреть на ее пока красноватое лицо, которое скоро станет бледнющим, на ее ясные еще не затуманенные приступом глаза. Он смотрит на нее и находит в себе силы снова вспомнить сервизные рыбки, которые были и у него самого. А потому отвечает с уже погасшим осадком былого раздражения, быстро взглядом Журавлю и Стасу показывая на газельку, мол, ничего не попишешь, покатили.       — Че ты не поняла? У тебя инфаркт, а они тебе не верят, потому что ты блевать начала.       Журавль его поймет и без слов, но все же нужна отмашка:       — Допамин ставь на всякий.       По прописке хотя и подъезжают быстро, но Валя, так оказывается зовут их пациентку, затихает. Привозят они уже типичную клиническую картину, и Антон немного мстительно бормочет.       — Я сразу сказал, что инфаркт у нее.       Гастроэнтеролог тут толковый, от этого даже хуже – был бы болванчик и похуям бы ему было и на Валю эту и на ее инфаркт. А этот не такой, он смотрит на Антона исподлобья.       — Так а хрена ты ее к нам привез? Вы что издеваетесь надо мной? Ты же знаешь, что у нас ангио нет.       — Пишите, что панкреатит исключаем.       Антон уже спокойно это говорит, он выгорел этим вызовом, сломался этим днем и этой сменой. Или это случилось гораздо раньше…       Гастроэнтеролог повышает тона, тычет его носом в кардиограмму как котенка.       — А так не понятно было?       Антон тоже повышает, устало повышает, не потому что хочет, потому что тут так принято, тут так понимают и тут так разговаривают. Если бы Антон мог не орать, то он бы не орал. Но он не может.       — Хрена вы на меня орете! Я ее по городу уже пол часа вожу. Хватит орать! Диагноз пишите и я обратно повезу!       Уже в коридоре он набивает по сенсорам три давно знакомые буквы, вслушивается в гудки. На проводе быстро отвечают, и Антон высказывает.       — Ирка, Ир. Там рядом еще эта идиотка? Ну.. Татьяна Татьяновна. Ага. Дай ей трубку… Ало, да, это Шастун. У меня к вам вопрос, каково значение потерянного времени для исхода протекающей болезни с диагнозом инфаркт? Стол готовьте, ее к вам обратно сейчас повезут и с осложнениями конкретными. И смотрите, не убейте ее там, специалисты хреновы.       Антон бросает трубку и вдруг его снова отпускает. Девушка эта — Валя, бледная, потная, на каталке, ее орущий крокодильими слезами ребенок, Татьяна эта, как ее там, Татьяновна... Все эти люди. Они его часть, как рука или нога. В конце концов, могут раздражать и быть ему отправительны, например, его ноги – но куда от них деться? Отрезать или поставить пластмассовые? Антон пожимает размякшее плечо Вали, говорит, что все будет хорошо теперь, и, наконец, завозит ее обратно в машину.       По пути он еще немного повертит в руках телефон, снова зайдет в контакты и выстучит новые три буквы... Пальцы пробегаются по экрану и уже светится текст приглашения в среду. Антон еще немного колеблется и отдельным сообщением отправляет «Спасибо». Надеясь, что Арс никогда не догадается, за что он его сейчас поблагодарил. ***       Все пиво в холодильник не поместилось. Сначала Антон попробовал ставить бутылки, потом укладывать одну на одну. Бутылки лежали внутри как прозрачные рыбы. Затаились и перестали позвякивать. Но водка все еще оставалась. Поэтому пришлось ставить ее на шкаф.       Арсений морщится, когда Антон кладет «Пять озер» к старым белым халатам, еще университетским, спрашивает.       — Водка?..       Антону неловко, и зачем это Арс спросил, неужели и правда думает, что он ему ответит «ну какая водка? Этанол же, Арс, кожный антисептик!»… Журавль тем временем влезает в разговор и размахивает перед носом Попова какой-то барбарисово-красной бутылкой.       — Водочка, да! Клюквенная! Знали, что Тоха врача пригласил, а куда Вам, Арсений Сергеевич, дорогой, до нашей холопской белой, так что вот специально для вас – с клюквочкой!       Арс слегка шарахается, тактично улыбается и, сцепив пальцы на старой советской деревянной секции говорит.       — Я лучше вино…       Антон хватается за эту возможность увести Арсения в кухню, взглядом требуя Журавля завалить, и на ходу бросая.       — Стас, вино нальешь?       Стас достает картонный пакет, на котором нарисован неубедительный виноград и лоза, надкусывает уголок, наливает в трофейный стакан из Макдональса фиолетовую жидкость… Арс с благодарностью берет, слегка оттягивает горло бадлона, поправляет очки, делает все, чтобы выглядеть вовлеченным и не казаться здесь инородным. Антон вдруг остро ощущает неловкость и абсурдность всей ситуации. Это когда-то он был Арсюха, сосед и дружище, дающий срисовать гисту, теперь это уже Арсений Сергеевич, врач высшей категории. Его же друзья – разношерстное собрание санитаров, медсестер, фельдшеров и водил, с сомнительным юмором, репутацией и еще более сомнительным прошлым… Они наконец собираются на кухне, и Журавль произносит тост.       — Ну что? Бахнем? Давайте, чтобы квартира, машина и хрен в пол-аршина!       Все ухают, гудят, смеются и опрокидывают стаканы. Слышится звон стекла – рюмки, вилочки с закусью, банки разного «Дяди Вани», все стучит и гремит, спотыкаясь друг о друга. Журавль уже начинает рассказывать какую-то историю про свой давний дальнобой, когда с балкона выходят девочки и с улыбкой пристраиваются по табуреткам.       — Опять без нас начали?       Ира тут же хватает заброшенную было бутылку той самой клюквенной и наливает себе почти целый стакан. Все присвистывают…       — А тебе-то куда?       — Мда, вот тебе и медсестры…       — Ну а что? Медсестрам тоже надо иногда расслабляться! Да, Окс? Вообще все медсестры суперские, а врачи все гандоны. У нас медсестры с врачами не дружат, не обижайся, Арсений. Ходят такие важные с претензией «катетер ставь», сами наверное уже давно забыли, как это делается…       И, хотя она говорит это всем, но каждый понимает, кому в целом это было предназначено, а дежурное «Не обижайся, Арсений» на самом деле значит «Обидься, Арсений Сергеевич, а еще лучше уйди».       Сразу все идет криво, каждый тут поглядывает на Арса и как будто ждет того, что он встанет и начнет декламировать Есенина вперемешку с рекомендациями ВОЗ, но уже через час алкоголь берет свое и все становятся раскрасневшимися, красивыми, близкими и откровенными.       Ирка сидит на подоконнике и возмущается в никуда.       — У нас прикиньте, связи на работе романтические запретили…       Стол снова начинает гудеть, только теперь недоумением, как ленивый разворошенный улей. Окс мелко кивает, подтверждая слова коллеги.       — Нет, реально, приказ вывесили, серьезно.       Ирка опасно раскачивается на окне, смотрит расфокусированным взглядом на стены в ромашки, вздыхает.       — Да послушайте вы, вот что важно. И как я теперь мужа буду себе искать? Я же из приемки не вылезаю. Хорошо тем, кто еще в универе сошлись… Антон ловит взгляд Арсения, знает, о чем он думает. Настойчиво заставляет себя думать о другом.       — Да там сойтись не проблема была, проблемы дальше начинались, на следующее утро. Арс, помнишь, «буравчик»?       — Что за буравчик? — Окс все интересно, она вообще еще молоденькая, кажется, даже в меде не училась – только какой-то колледж, не знает местных штучек.       — А это, Оксаночка, очень просто – воруешь спирт, накачиваешь им арбуз, угощаешь милую даму…       Еще через час все уже навеселе, то и дело парочками выходят курить на балкон – то ли философствовать, то ли сосаться, комната уже вся налита алкогольной испариной – проспиртована и без всяких арбузов...       Скорее всего, они так быстро надрались именно потому, что тут сидел Арс и это был самый простой и очевидный способ забыть о его молчаливом присутствии, что они с легкостью и сделали. Никто не пропускал ни рюмки, и скоро все улыбались Арсу, а после третьего тоста им даже не требовалось прикладывать для этого усилий. Благодаря крепкому коктейлю из алкоголя и кухонных разговоров они не просто напились. Они нарезались. Вино красит зубы, Антон чувствует, как его ведет, как голова приятно наполняется изнутри как будто пухом или ватками. Журавлев заторможенно поворачивается к Антону, во все зубы улыбается, он ему явно рад, как-то так безусловно рад просто тому, что Антон есть, что они катают вместе, что познакомились и что у них есть все эти общие шутки.       — Давай, Тох, Юрасик и Игрек!       Антон думает, что дружба… Она же не предполагает ослепительности; мы просто выбираем из огромного числа самых разных людей - нескольких. Не самых лучших, не самых подходящих, вообще случайных. Стасов вот, Ирок и даже Журавлевых. И затем начинаем любить и принимать их с открытыми глазами, просто в обмен на то, что и они знают нас и прощают наши слабости и несовершенства. И если не подвергать дружбу ненужным испытаниям, не требовать громких жертв, не ждать слишком многого, то можно и не быть – никогда больше не быть одиноким. Пускай такая дружба во многом - иллюзия. Но с любовью ведь тоже самое. Разве иначе с любовью?       Антон уже достает телефон, когда взгляд цепляет сидящего в углу на табурете Арсения с этим стаканом из Макдональдса, как будто приклеившимся к его рукам, и отчего-то настроение на эти традиционные приколы сразу улетучивается. Антон вертит телефон в руке в недоумении, а затем выходит в соседнюю комнату, бросает только.       — Колонку принесу.       Возвращается действительно быстро, трясет трофеем.       — Так, все готовы? Песни пубертатного периода!       Все смеются, и тут как раз бахают первые биты и Антон вдруг думает, что он старый. Старый, как эта чертова песня. И он не один, все они старые, кроме может трофейной Оксанки. Старые тертые калачи. Но если он сейчас обернется и посмотрит на них… Он не станет этого делать, не станет, он лучше будет смотреть на то, как озаряется лицо Окс с ее взлетающими смешными бровями, но если вдруг он все-таки обернется – то он поймет, какие у них теперь мешки под глазами, какие морщины, залысины и запрятанные в свободные штаны животы…       — Ну-ка — бормочет и хмурит носик Окс, а потом ее лицо озаряется — Ааааа!! Антон обнимает ее, чувствует, какая она живая, какая простенькая и настоящая, она смотрит на него своими круглыми глазами и он понимает, что она узнала, смеётся.       — Смотри, это называется блядь ностальгический оргазм.       Журавль морщится, пытается коннектиться к колонке втихаря и подрубить свой любимый Ленинград. Антон не дает, чувствует, говорить трудно и он собирает слова, расползающиеся во все углы, непослушные и неподходящие.       — Ну подожди с Ленинградом, ну прямо три минуты, будет реально очень хорошая песня.       Песня разносится по комнате, а за ней выкрики узнавания, и снова юность на лицах, и рестораны на набережной и… море. Море в тех тихих внесезонно крымских городках, где в восемь вечера жизнь замирает, звонить уже неудобно и только робкие велосипедные воришки шмыгают по узким каменным дворам, пахнущим давним присутствием кошек. Тихо лужи покрывает лед, помнишь мы с тобою Целовались ночи напролет под шум прибоя Это лето не вернуть уже я знаю Но когда печаль в моей душе я вспоминаю ….       Арсений смотрит в упор, покачивается на стуле, а Антон вскидывает руки, болтает головой во все стороны, ему уже все равно, что на него смотрят и что от этого может придется уйти проблевать в туалет… Ему наконец-то хо-ро-шо. Хо-ро-…шо.       Уходят все уже навеселе, Стас шатается, взгляд у него туманный и немного отупевший. Журавль то ли пытается завязать шнурки, то ли просто хочет прилечь на пол. Девчонки без конца хохочут.       Как только дверь за всеми закрывается, Антон видит взгляд в прихожей задержавшегося Арса. Почему-то резко все плывет, сразу Антон думает, что это он от алкоголя потерял равновесие и падает на Арсения, но нет, оказывается, Арс быстрым рывком хватает его за майку. Приближает к себе. Целует. ***       — Арс, ты знаешь что… Ты сейчас главное не двигайся.       — Что?       — У тебя под жопой нож, Арс. Хочешь без булки остаться?       — Ты так-то пришьешь...       — Не знаю, Арс, надо будет прикинуть, может тебе без жопы лучше.       — Сволочь! Ничего, и без тебя обойдусь… В городе врачей скорой помощи полно… Эй, служба спасения, спасите-ка Арсения!       Оба смеются и вдруг на секунду кажется — это совсем другие они, это совсем другое время, это совсем другие жизни.       Арс тем временем соскальзывает со столешницы аккуратно, очень интеллигентно, он даже это делает как-то особенно. Антон же подходит к окну, открывает форточку и курит в нее, стряхивая пепел в кружку. Этот простой жест даёт почувствовать себя дома, по настоящему дома. В темном стекле отсвечивает кухня, лампа на потолке, он сам и Арс. И тут же слабо мерцает луна, существующая с ними в одной плоскости. Так, что кажется, Арс разгуливает не по кухне, а носится по воздуху среди звезд, идет к луне и открывает ее вместе с посудным шкафчиком…       В шкафчике Арсений шарится упорно и находит среди сахарков из мака какой-то богом забытый нескафе, о существовании которого Антон даже не может вспомнить, сто процентов ушлые продавцы всучили ему вместо сдачи. Арса происхождение кофе мало волнует, он морщится, но высыпает кофейную пыль в кружку, заваривает и отхлебывает. Ожидаемо кривится и вздыхает, глядя на Антона.       — Это не кофе, это прах умерших кофейных зерен.       Так и не дождавшись дежурной реакции – смеха или хотя бы улыбочки, Арс тут же теряется, потухает, брякает кружку на стол, натягивает обратно свой свитер и садится на табурет. Антон же не знает, куда себя теперь деть, крутится, разводит пару раз свои длинные руки, натыкается на злосчастный пакет вина, хватает стакан, и с чувством спасенного из эпицентра шторма, наливает себе. Тоже садится, только на линолеум - ощущает, какой он липкий, кажется, Ирка тут пиво разлила.       Наступает тишина, какая-то такая уютная попойная тишина, когда время сесть на кухне и подтянуть колени к подборобку. Шаст ломает эту тишину постепенно.       — Я еще раз хотел спасибо сказать, что ты мне поверил, ну, тогда, с инфарктом. Я думал, ты меня плохим врачом считаешь, некомпетентным.       Арс смотрит в окно, смотрит на рассветное небо цвета черничного йогурта и выдыхает. И начинает говорить совсем о другом. О том, о чем Антон все это время хотел услышать.       — Шаст, тогда просто все так совпало… И тот наш поцелуй на выпускном, и я ей как раз предложение сделал, а вызов именно вашей бригаде попал. Я не знаю, что на меня нашло. Я знаю, что ты не виноват, Шаст, что ее тогда не довезли. Это был несчастный случай. Ты… Ты отличный врач, я бы тебе и свою жизнь доверил. Я… всю жизнь себя винил, что ты из-за тех моих тех тупых слов в ординатуру не пошел, жизнь свою под откос пустил. Потому и не звонил, когда приехал. Боялся узнать, что ты и правда все еще на скорой катаешь.       Шаст хмыкает, почему-то становится противно, причем неясно, от чего, от себя или от Арсения, просто от того, что существуют теперь вдруг такие слова - «жизнь пущена под откос». Он спрашивает.       — Ты еще вспоминаешь Алену?       — Я раньше боялся, что никогда не смогу перестать постоянно думать о ней. А сейчас. Сейчас страшно, что еще пару лет и уже припомнить будет нечего… — Арс ломается и вдруг задаёт вопрос, такой наивный, детский вопрос. — Как думаешь, это потому что я гей? Это потому что я тебя люблю?       И Антон вдруг думает, что под всеми его степенями и достижениями, Арс так и остался маленький, остался олимпиадник, одаренный мальчик. Заигравшийся, потерявшийся… И хотя это Арс поцеловал его тогда и сейчас тоже вроде как все начал Арс, но... Антон наконец проваливается в воспоминания.       Пока Арс не встречался с Аленой, Антон относился к нему спокойно, Арс был друг, может чуть больше, чем друг, наставник что ли. Про то, что Арс Антону не просто братан и сосед, он тогда не думал, да и в целом нормальные земные «отношения» и «Арс» вообще были словно антонимы, тот тогда уже мало говорил о девушках и о личной жизни, никто в институте вообще не думал, что он с кем-то начнет встречаться. Его если и представить с девушкой, то она должна бы быть неземной какой-то по разумению Антона – то ли с крыльями, то ли с рогами… Ничего из этого у Алены не было – ни крыльев, ни рогов, ни даже хвоста там или антенны на голове. Она была вообще самая что ни на есть обычная, из соседней группы. Алена была… ну симпатичная, Антон бы даже сказал средненькая. Не красотка, но и не страшная; не смешная, но и не душнила; не из лучших умов, но и не из глупых. Никто вообще толком так и не понял, как они начали встречаться с Арсом – просто видимо Арсений не раскачиваясь и не сравнивая, выбрал для себя Алену, чтобы любить ее «пока смерть не разлучит нас». И вот тогда впервые на Антона и дохнуло невыразимой внутренней правдой, которой не нужны слова. Если она, эта правда, есть, то всякий ее почувствует. Антон ревновал. Поначалу он, на правах друга и соседа, к Алене отнесся критически. Ему не нравилось, что Арс всюду ее с собой таскает, а она ходит и молчит, как робкая мышка, из которой вот-вот вылупится кошка. Это был еще тот период, когда третьей лишней была она. Затем, хотя внешне ничего не изменилось и Арс кидался к нему все так же радостно, Антон начал ощущать, что его постепенно задвигают в область декораций. Дальше все пошло по нарастающей, и Антон увяз, как оса в варенье. «Если бы Арс знал… — мрачно думал Антон. — Ну а что бы он сделал, если бы знал? Смог бы бросить Алену в мешке в море ради нашей... ради нас?». И с каждым днём Антону становилось все понятнее, что мешок надо искать большой, чтобы самому в нём сброситься с обрыва. Вот Арс и Алёна вместе сидят на лекциях и Антон уже сиротливо смотрит на них со своей задней парты, вот Арс и Алена на фотографиях в дурацких одинаковых футболках и Антон с силой захлопывает случайно открывшийся на этой странице альбом, вот Попов при нем репетирует предложение руки и сердца и да! (она говорит да). В конце Алена уже в статусе невесты друга поздравляет Антона с выпуском, улыбается ему, обнимает легко, а Антону хочется, чтобы она исчезла, провалилась, чтобы ее просто не было… В следующий раз он будет корить себя за эти мысли, в следующий раз Алену он увидит уже такой, что ее и не узнать – все всмятку, лицо и тело. Врач, к которому Антон прикреплен фельдшером, бормочет указания, а у Антона трясутся руки и дозировки скачут в голове… Они конечно не довозят, никто бы не довез.       Антон медлит еще секунду, чтобы ответить Арсу.       — Нет.       Попов исподлобья смотрит, снова спрашивает.       — А… ты?       Антон снова думает. Теперь на душе другие кадры. Как в анатомичке он шепотом спрашивает у Арса все основы, потому что сам даже печень от почек еле отличает. Как смущенно краснеет, замечая, что пялится на Арса, который ночью в трусах вскочил дорисовывать гисту. Как горят уши, когда Арс подбадривает перед их первым экзаменом «Ты учил? Учил! Ну вот не загоняйся, выгляди хорошо, улыбайся». Как... они сидят на набережной, Антон заваливается на бок, еле тянет последнюю сигарету и по пьяни рассказывает Арсу, что решил выкупиться из целевого, а Арсений в ответ смотрит на него, смотрит как никогда не смотрел, а потом вдруг целует, и сердце от этого ухает в пятки... Они целуются долго, губы успевают онеметь, и Антон чувсвует себя таким счастливым, таким живым как никогда. "Арсений, я люблю тебя", но он не успеет это сказать. На следующее утро Арс опускает глаза в пол и просит, чтобы ни о чем не узнала Алена, он щурится и бормочет, что не понимает себя иногда, что в жизни, наверное, просто надо все попробовать, что Антон замечательный друг и как же он рад, что Антон не воспринял это серьезно. Антон кивает, а что он еще может сделать? Антон просто кивает. Алене он конечно ничего не рассказывает, даже не из лучших душевных порывов, а просто от того, что вечером он поедет на то самое ДТП на Можайке. Сразу со смены он бежит, бежит чтобы все рассказать, поддержать, объяснить, но Арсений уже знает. У него глаза краснющие, налитые, он слушать ничего не хочет, гонит Антона: орет, что из-за него все, что такие как он никогда не должны идти в врачи, что нихера не изменилось с тех пор, как Антон за гаражами бухал, что потолок для него - фельдшер, и то высоко забрался... И Антон ощущает, как на его сердце будто вешают килограммовые гири, одна за одной. На следующее же утро Шаст просыпается и находит заправленную кровать и пустой стол, как будто никакого Арсения никогда и не существовало в этой проклятой 58-ой комнате 8-ого общежития.       Антон еще раз прокручивает в голове все эти моменты, колеблется и тоже отвечает.       — Нет.       А что ему еще сказать? Арсений выдыхает, как будто успокаиваясь.       — Тогда почему? Что между нами? Шаст, почему ты на меня не злишься? Почему, когда увидел в больнице, приехал? Почему пригласил? Я же тебе такого наговорил. Почему на поцелуй ответил?        И Антон отвечает, единственное, что он может сказать сейчас Арсу и не соврать, пробежать по лезвию, по тонкому льду.       — Почему? Да пустяки потому что. Мы ведь друзья, мы… Шесть лет – это очень много, это иногда целая жизнь, ну ты это знаешь сам. У нас не будет других друзей.       Арс смотрит на него, у него глаза горячие, влажные, он хочет что-то сказать, хватает воздух по рыбьему, но не решается, вместо этого целует, снова целует напористо, настойчиво, искушающе, будто даже не разжимая губы. Антон на секунду думает, стоит ли ему отвечать? Зачем это все и поцелуй этот к чему? Но все же не удерживается, прижимает Арса к себе, ощущает жизнь, будто не поцелуй, а вколотый внутривенно адреналин… Но он и сам вкалывал адреналин и знает – эта жизнь ненадежная и непродолжительная и хватит ее ненадолго. Арс в этом поцелуе ищет, в каждом касании ищет, разгадывает, изучает. Как будто спрашивает "Ты мне соврал, Шаст? Или сказал правду? Я не понимаю, не понимаю, не понимаю". Антон думает, что каким бы умным Арс не был, хоть нобелевку получи, но это вот ему и правда не понять. Загадочную эту блядь русскую душу и загадочную русскую любовь.       Арс разрывает поцелуй, решается, поднимает взгляд.       — Не место тебе в этом гадюшнике. Выбирайся, Тох, а? Подай документы, тебе доучиться-то всего ничего осталось, ординатура и можешь в анастезиологи пойти, помнишь, как ты всегда хотел? Или со мной поедем, знаю, что ты с гематологией мало общего, но я помогу, а? Когда это все закончится… Ты ведь не такой! Ты хороший врач, не то, что…       Антону смешно. Честное слово, честное слово, ну куда.       — Нет, Арс, я как раз такой, понимаешь. Я вот именно «то, что». Как Шарик из «Дядя Федор, кот и пес», помнишь? Его сколько не стриги под пуделя, все равно псина. Вот и я… псина. Я себя больше не обманываю! Я не ты, я не такой как ты, разные мы и судьбы разные. Я себя не обманываю. И ты не обманывай себя.       Лампочка мигает и меркнет, тускнеет вполовину. Напоминает, что откровенные разговоры конечны не оттого, что все важное сказано, – чаще всего просто наступает утро или один из собеседников оказывается слишком пьян, чтобы продолжать. Или просто погасает последний свет.       — Но Шаст… Разве так можно? Всю жизнь вот так! Ты же хороший диагност. Курить, хлестать водку, ругаться матом? И ты не доктор Хаус там и не Кокс при этом, тебя же тут ни во что не ставят. А твои друзья? Фу. Они может люди и хорошие, но… да ты и сам понимаешь.       Для Арса это просто, понимает Шаст - просто быть таким, какой он есть. Успешным, красивым, веселым, умным. И он ведь готов делиться, да хоть прямо сейчас делиться. Ему не пришло бы в голову быть таким в одиночку. День за днем, раз за разом он расплескивает все это, льет всем вокруг на голову, как масло. А они все равно несчастливые, измотанные, безамбициозные. Так несчастлив Антон. И друзья его все. И бабушки их и наркоманы. Ну ведь несчастливы же, никто, ни один из них.       — Просто жизнь сложная, они умнеют, когда им грустно. А что ты хотел? Это ты у нас, Арс, «человек большой», а мы – мы маленькие.       — Не играй Служкина! Ты не такой, ты… стетоскоп свой еще не пропил! Обещай мне попробовать, Шаст. Обещай, что мы поедем в Цюрих вместе, я тебе помогу. Просто… не сопротивляйся. Дай мне помочь тебе.       И, хотя Антон понятия не имеет, кто такой этот Служкин, где находитя Цюрих представляет смутно, зато знает, кто такой Арс и этого ему достаточно, чтобы поставить им обоим диагноз.       — Арс, брось, ты это делаешь, знаешь от чего? Не от того, что я тебе нужен, не от того даже, что тебе меня жаль. Ты это делаешь от того, что я тебе отвратителен и ты винишь себя, что я такой. Я знаю, что мы клятву давали мол спасать. Только, Арс, меня не нужно спасать. Я не пациент.       Арс возится, его ресницы отбрасывают тени чуть ли не по стенам. Он молчит долго, прежде чем сказать.       — И все же, Шаст, ты хороший диагност.       Дальше они сидят и молчат. Говорить становится нечего. Они еще раз занимаются любовью на липком полу и потом вместе лежат и смотрят на стройку, на участок неба между панельками – смотрят как тоже молчат дома. Когда-нибудь и этого участка неба не станет. Все просто. За окном Шаста 264 окна. По 44 окна в ряду. Антон как-то их сам считал. За его окном каждые 1-2 месяца прибавляется по 44 окна. 116 из них всегда будут без стекол. Арсений морщится и отворачивается. Антон слышит, как ровно тот дышит засыпая, ощущает успокаивающее тепло его тела. На секунду он тоже закрывает глаза, может и правда поехать? Может и правда поехать в Цюрих? Но Антон все никак не может уснуть, до утра он все никак не может перестать смотреть в это заворожившее его окно.       Мы сломанные, думает Антон. Мы все, мы не виноваты. История ползет через нас, тяжелая, как ледник. Наваливается и ломает наши кукольные домики, наши маленькие нелепые жизни. Она раздавила наших родителей, а следом по инерции раздавила нас. И в том, что так вышло, он, Антон, виноват не больше, чем размалеванная Иришка, чем малышка-Окс, чем попойные морды Стаса и Журавля. Не больше, чем Светлана Михайловна, чем Володя и Верочка, чем Валя с ее дочкой и их «постоянная клиентка» бабка. У нас просто не было шансов, ни у кого из нас. Мы не виноваты.