Патологические

Психиатрическое крыло примыкает к главному зданию двухэтажной подковой. Тридцать палат на пятнадцать пациентов и один большой вопрос, нависающий грузно над их будущим. Если Сакура раны заделывает напрямую физически, то у Хинаты роль косвенная: она ведь поручень, за который держаться можно; предохранитель, который посттравматику гасит, чтобы не рухнуло вниз. К ней тянутся, отталкиваясь, ее слушают, игнорируя, и видят, все чаще отворачиваясь. Хьюга давит на ручку, выжимая чернила гроздьями многоточий, и съезжает за поля. У Хинаты инструктажное спокойствие, дежурная выдержка и должностная невозмутимость. У нее больничный халат всегда нараспашку, он разлетается полами при суетливом беге — почти крылья — и пахнет медикаментозно. У Хинаты сдержанный голос, потому что нельзя волновать и волноваться, а сердце всегда на низком старте. Четверги у нее седативные, вторники медитативные, а субботы порой приступные. Ей не хватает цветов, звуков и запахов: прислушивается и не улавливает, потому что палатные стены обиты изнутри, приглядывается и не видит, потому что глаза почти у всех пленочные. Временами выбирается в соседнее крыло к Сакуре, а там жизнь кипит в голосах и слишком живых формах. У нее тут тоже все живое, конечно, но всегда относительное и исключительное через край. Она бы и его исключительным назвала, да только он, скорее, невключительный. — Хината-сан... Тень замирает над ней парусным куполом, срезая лампочное солнце: искусственное освещение в манежной столовой. Благо, люди не картонные. Хьюга помешивает чай, пуская его водоворотно, и поднимает глаза. — Хиёри? — запахивает ежедневник, сомкнув постранично. — Что-то случилось? До ответа доходит самостоятельно, потому что у стоящей перед ней весь облик читается по диагонали: глаза продрогли в немой просьбе, руки сломались под углами нерешительности, а в пальцах застрял таблеточный кейс с именем адресата. Хината поднимается со стула, отодвинув его в сухом скрипе, и касается предплечья в говорящем жесте: знаю, понимаю и подставлюсь собой, только не переживай. — Не волнуйся, я все сделаю, — таблетки перекатываются капсульно в ее руки. — Ты можешь идти, до конца смены десять минут. — Спасибо, Хината-сан, — Хиёри прячется глазами, скачет вниманием по стенам и рикошетит обратно. — После того случая... — голос в крапинку тревоги, Хината тревожится в ответ. — В его палату заглядывать я опасаюсь, в общем. Хьюга знает, что по большей части его все опасаются. Уже не Учиха-величайший-шиноби, а Саске-тот-безумный-из-шестой-палаты. А еще тот, кто выбить дыру в грудине может, если реальность спутает; тот, кто хребет случайно проломит, если на пике психоза и сознанием заперт в клетке из гендзюцу. Тот, к которому Хината старается наведываться не чаще раза в день, но встречи с которым переваливают порой за десяток.

***

Как понимать, когда уму непостижимый? Второй этаж, шестая палата. Хината смотрит на изгибы шестерки, которая перевернутая девять, и думает, что у Саске в голове тоже все опрокинутое. Воспоминания дном обращены наверх — даже падать теперь не надо, — и Учиха задыхается. Как вписать в нормальность вырванного из контекста жизни? Дверь она открывает не сразу. Страхи заправляет поглубже и думает, думает, думает. На компромисс с собой идет, местами уступает, соглашаясь послушно, но тотчас протестует. Рубежный порог Хината пересекает под гул рефлексов и клацанье интуиции. Как ловить, когда не по основным дорогам идет, а петляет закоулочно? Входя в палату, Хината успевает подумать, что неплохо бы пригнуться, наверное, сгруппироваться телом или прикрыться чем-нибудь защитным. Усмехается собственным мыслям, понимая, что слишком уж драматизирует: не в вольер ведь суется, а просто к Саске с визитом пришла. Подумаешь, что его чакра фонтанирует порой бесконтрольно, что нервы давления не выдерживают и рвутся, изношенные, и что проваливается он иногда в болевые синдромы. Аффективные такие, шоковые. Нормально. Почти преодолимо, хотя болезненно. Даже сейчас, когда предугадать его появление не удается и приходится больно сталкиваться, Хината усмиряет и успокаивает, обнадеживает и убеждает — его или ее? — что все под контролем. За окном деревья в зеленом, на стене календарь в канве шестого числа (уже июль?), а перед ней возникший из ниоткуда Саске, который давит ее сейчас к стене. Одной рукой сжимает ворот халата, второй врезается в стену ­— не в нее, но рядом. Уже хорошо и физически не травматично. Хината стоит в строгих вертикалях, вчитываясь в мимику его поз и жестов: знает сейчас, в какой из реальностей находится? Или вновь напоминать и адаптировать? — Саске, — накрывает ладонью его предплечье: натянутое, сочащееся силой сквозь мышечное напряжение. — Это я, Хината. Глаза во всех оттенках сразу: красный поверх лилового, черный сквозь мутный белый. У Саске радужки переполнены, они переливаются красками за края. Он моргает через силу в попытке смахнуть боль в пульсирующих висках. — Саске, посмотри на меня, пожалуйста, — Хината взбирается рукой на прогиб его шеи и направляет голову по прямой, чтобы глазами на нее. Саске подставляет горло под нож ее голоса. — Понимаешь, где сейчас находишься? Нож режет словами поперек артерий. Он кровит непониманием, пытается сдавить жгутами, но хлещет просто неконтролируемо. Пол липкий от ужаса, стены в агонических разводах, а тело — его тело всегда настолько ломаным было? По телу дрожь струится шовными стежками, словно машинная строчка, а голова болит. Болит в висках и затылке, тянет по всей периферии черепа. Ничего колюще-режущего на открытых поверхностях, потому что все оружейное скопилось арсенально внутри. — Таблетки... — Саске бороздит взглядом по ее телу в лихорадочных поисках. — Где эти ебучие таблетки, Хината?! Хината кивает сама себе: значит, в сознании. Где-то на грани, свесивший ногу над овраговым психозом, но здесь, рядом. Она поднимает руки в смирительном жесте, позволяя ему вывернуть халат, залезть в карманы и чуть ли не под одежду забраться. Она выставляет его на просвет бьякугана и видит, как чакра сворачивается сгустками под куполом черепных пластин. Немного — и вновь провалится туда, где иллюзиями давиться начнет. — В нагрудном кармане, Саске. Руки все еще держит поднятыми, словно подпирая обрушивающийся потолок, потому что Саске безопасность уже не заботит. Стоит неподвижная, а он рыщет остервенело, готовый слои ткани зубами рвать. Готовый руками выгребать последнее осознаваемое — его так мало осталось, на самом дне осело в выпаренном остатке. — Сколько дней прошло с последнего приступа, Саске? Крышку провернуть у него выходит не сразу. Таблетки сыплются праздничным конфетти на пол: круглые шайбы поверх плиточных ромбов. Выстраданная инсталляция. — Не знаю, — Саске глотает капсулы горстью, прокусывая виниловые корпусы. Горечь затекает под язык, скоблит по горлу и струится по пищеводу вниз. — Не помню. Учиха оседает на пол, сдерживая полустон за сомкнутой челюстью. Желваки играют под линией скул, кадык перекатывается блесной по горлу: как далеко он от фронтовой реальности? А она — Учиха приоткрывает веки до болевой прорези, — она настоящая? Вроде не рассыпалась деталями, когда в стену вжимал. — Эти гребанные таблетки, — Саске трясет банкой, звеня содержимым, и кидается ею в стену: чуть левее глиняной вазы и выше календарной вывески. Та отскакивает пружинно и катится по палате. — Они закончились еще вчера. Хината присаживается, чтобы глазами цепляться было удобнее, и подбирает ноги к груди. Позвонками вжимается в штукатурку, ребрами упирается в пики сведенных коленей. — Их принимают поштучно, Саске, — халат топорщится на груди, Хината одергивает и поправляет. — Единично, а не упаковками, понимаешь? — Не беси меня, Хьюга. Я и без того сейчас бешеный. Она выдыхает, прислушиваясь к голосу собственных легких: ей кажется, или сухой треск взбирается по бронхам? Саске лицом становится совершенно пустым — опустошенным, вернее. Болевой приступ стекает гримом по напряженному лбу, срывается краской с ресниц, втираясь анемичной бледностью в щеки. Он нормальный — сгибает пальцы поочередно, прищелкивая. Нормальный — прикладывается затылком к выступающему матрасу на койке. Нормальный, слышите? Хината слышит и даже пытается с ним согласиться: да, нормальный в попытке сбежать от врожденной ненормальности. У него недопитый кофе на углу стола, недочитанная книга на краю подоконника и недопонимание за поплывшими зрачками. Ударная доза седативного проедает нервную систему, опуская рубильники чувств. Он успокаивается. Хьюга не представляет, как сгоревшие провода спаивать, убьет ведь напряжением. — Голоден? Слышала, в последние дни ты практически не ел. Учиха хрипло смеется, вздрагивая плечами, мол, я тебя умоляю, Хината. И без того заполненный сверх меры. Его эта показная клиентоориентированность провоцирует на развязное поведение: сервис на уровне, вот только пациент из черного списка. — Кофе пил, таблетками закусывал. Стандартная схема, — обычные слова складываются в необычную картину. — К слову, больничная еда всегда настолько отвратна? — опускает голову, задев Хинату зазубренным взглядом. — Скоро на мой психоз анорексия наложится, тогда вообще всю больницу снесу. Со стороны он местами вменяемый: язвительный и едкий, хоть и размазанный сознанием по семидневным неделям, которые стали бесконечными. — Принесу домашнюю. Чего бы ты хотел? Саске играет в "угадай кто, где, зачем и почему" ежедневно, у него в оппонентах повышенная мозговая активность, в союзниках остатки сознания, а в роли судьи она — Хината Хьюга. Девочка в белоснежном халате, с трезвым взглядом и холодными наставлениями. От него прячут ножи и скальпели, иногда ручки с линейками, но он все равно режется, когда под гендзюцу: то окна выбьет и осколком по запястью полоснет, то полку выдернет и гвоздь провернет в ладони. Физическая боль помогает в себя прийти и вытеснить все иллюзорное. — Психического здоровья и подконтрольного тела хочу. Сможешь рецепт выписать на адекватность, а, Хината? Когда он улыбается, у Хинаты перехватывает дыхание и отнюдь не от теплоты чувств. Лучше бы оставался асоциальным, царственно высокомерным и бесстыдно гордым, чем вот так. Вот так, когда смеется, оголяясь не зубами, а всем нутром, которое отслаивается до мяса; вот так, когда глаза подсвечены бессонницей, а руки разлинованы шрамами. Вот так, когда поломанный и не осознающий в полной мере своей дефектности. — Нет, Саске. Могу лишь обещать прийти завтра и попробовать понять тебя снова. — Не утруждайся. Обязанным себя чувствую. На последних словах он дышит в колени, потому что тычется в них головой и обрубает контакт. Словами он прогоняет (читай, посылает открыто), но Хината слышит больше: неразборчивое "немогутакбольше", слипшееся "вытащиотсюда" и почти надрывное "усамогонеполучается". Хината не знает, чему верить и за что хвататься, она считает минуты до окончания смены и надеется добраться до дома, пока солнце не рухнуло кроваво за горизонт. Без десяти минут семь. Без n-ных дней учиховское разрушение.