Патологические

Клубничная содовая. Персиковая газировка. Вишневый энергетик. Иногда у него все плоское, срезанное по верхам до одноэтажности и обтертое по углам, — такое вот слипшееся людьми, которых не различает, склеенное днями, которые поделить на двадцать четыре не может, и беспросветно-серое. Не черное, потому что половина людей в больничном белом, вот и разбавляют. Вода, простая минеральная. Под двенадцатым номером и мутным стеклом вендингового аппарата. А иногда реальность начинает прыгать кардиограммно, в такие моменты страшнее всего: резко вверх, протыкая потолок, потом плашмя вниз сквозь нижние этажи. На аритмию чем-то похоже, только не сердца — вздернутого сознания. Его мотает дико, и в себя прийти он банально не успевает. Рейс "Адекватность — Безумие", он сквозной и безостановочный. Саске тычет на кнопки: один. два. — двенадцать. Подсознание выстукивает в ответ: три. четыре. — душевнобольной. Жизнь превратилась в качели, на которых укачивает. Петлю, которая маятником покачивается влевоправно. Хочет спрыгнуть, но не получается, потому что плохо осознается; стремится притормозить, но от этого лишь заносит сильнее. Двенадцатый слот выезжает вперед, выталкивая бутылку. Бутылка заваливается горлом вперед и застревает между полкой и стеклом. Учиха боится застрять эмоциями в праведном гневе. — Да ты издеваешься, — бьет по стеклу в попытке вытрясти внутренности. — Серьезно, да? Пинает автомат и думает, в какой момент не туда свернул и когда душевный баланс успел стать зависимым от минералки. У него раздражение лейтмотивом проходит по всей повести жизни, потому что агрессия вторична жажде мести. Да он бы и дальше мстил, наверное, вот только некому уже. Кандидатуры закончились, а злость осталась — возьмете за бесплатно? — Блядская машина. Даже приплатить готов, только заберите. У него, к слову, валютный курс — одна истерика к десяти досадным промахам, будь то пролитый кофе, выроненная книга или застрявшая в автомате бутылка. У Саске окна с видом на реальность перекрываются вывеской /беситбеситбесит/. Вчера вот /всехненавижу/ было. Его забавляет репертуар мозговых представлений, которые редко повторяются. Учиха дышит как можно глубже, забивая полости легких, и чувствует, как щетинится чакра. Она бежит по каналам, стопорясь у шейных тенкецу, и приливает после к голове, впрыснутая под диким давлением. Саске приподнимает футболку, унимая пульс, а поперек живота блокирующая печать горит символами: хьюговская родовая. Видоизмененная и подстроенная специально под него. — С этим автоматом всегда одни проблемы. Одни проблемы. Знакомый голос впутывается в уже незнакомые мысли. Саске косит взгляд на кнопочную панель: пальцы стоящей рядом вбивают двадцатый номер, который "два. ноль." Который будто счет и явно не в его пользу. Хината касается взглядом печатных завитков на его теле — опасно рдеющие, оповещающие о сбоях. Саске срезает обзор, опуская футболку. — Мы с ним чем-то схожи. Двадцатый слот выезжает аккурат над двенадцатым: шоколадный батончик срывается вниз, подминая под собой застрявшую бутылку. — Неужели? — Хината щурит глаза, скользнув вверх от торса и замерев взглядом на его переносице. — И чем же? Шоколадным наполнением? — машет перед ним вынутым батончиком и протягивает ему. У нее даже юмор деформировался в крайне своеобразный, под стать окружающей обстановке. — Скорее, бутылочным, — стреляет в ответ, отнимая минералку в довесок. Хината смотрит. Она очень часто на него смотрит. Обычно молча и рассредоточено, словно в окно выглядывает с целью погоду узнать, а иногда прицельно и оценивающе, почти по-врачебному. Хината знает, что печать — фикция, сам он — чистой воды провокация, а состояние у него — предположительно психосоматика. Саске развинчивает крышку, и та слетает с бутылочной резьбы, как сам Учиха из колеи нормальности. Пальцы одубевшие: напряжение протянуто проводами по всему телу. — Почему не работает? — спрашивает после второго глотка. Хината смотрит снизу вверх, проехав взглядом по магистрали сонной артерии и дрогнувшему кадыку. Прижимает блокнот к груди и упирается ручкой в мишень нагрудного кармана. Сотни комплексных "почему" на односложное "потому что". На тупиковое "не знаю" и приговорное "сам к этому пришел". — Ты о чем, Саске? Саске ухмыляется, сжимая бутылку в прессе ладони. Вода брызжет и стекает послушно по его пальцам — блестят на солнце, — пока Хьюга перекраивает все неубедительное в, как минимум, доводное. — Ты прекрасно знаешь о чем, Хината. Хината знает, но Саске знать необязательно. Зачем посвящать его в то, что печать, якобы блокирующая, стала в конечном итоге обычной оповестительной: мол, рванет скоро и на эвакуацию дает не больше получаса. Думали, что сработает и подавит полностью, но не учли, что чакра не средняя заурядная, а исключительная учиховская. Да и проблема не циркуляции чакры как таковой, а в его сознании как "не-таковом". Саске хватает Хинату за ладонь и кладет поверх своего торса: сама эту печать ставила и гарантии давала, помнишь? — Я на эту авантюру согласился с расчетом на хорошую отдачу, — Хината взгляда не отводит, руки не выдергивает. Под тканью футболки светятся неоном символы и вибрируют косые мышцы. — Отдача нулевая, как видишь. — Гарантий не было, Саске. Были лишь предположения, — Хината сжимает футболку и оттягивает вниз, словно укрощая. Учиха напрягается. — По крайней мере, активность твоей чакры мы снизили — частично, но все же. Неизвестно, что последовало бы дальше с учетом твоей динамики. — Боитесь, что массовую резню устрою в припадке? — Скорее, сам себя уничтожишь, Саске. Опломбированный кланом Хьюга и Хинатой непосредственно: он помнит тот день, когда знаки и символы заструились лихорадочно по его телу и замерли ярлыками, запечатанные ее чакрой. Было, кажется, терпимо больно и невыносимо жарко. Кричи, смотри, слушай и нихера не понимай — девизом по жизни. Учиха отпускает руку, и Хината дает два шага назад. Остаточный жар ее ладони скользнул лентой вниз, скрывшись за поясом брюк; Саске запускает мысли, снимая те с паузы. Глазами отталкивается от ее собственных, потому что те душат и загоняют в угол. Спускается каскадно по ее телу, но путь обрывается на утесе блокнотного переплета: архивирует свои дни и чернилами по бумаге размазывает? Как мило. — Какой диагноз поставите, Хината-сама? — Саске выбивает ежедневник из ее рук, и Хьюга проигрывает ему в скорости: перехватить не удается. — Историю моей болезни ведете исправно, надеюсь? — пролистывает первые пять страниц с графиком дежурств и рандомными именами. — Верни, пожалуйста, — в росте проигрывает ему тоже, и потому дотянуться своей рукой до его вытянутой не получается. — Под какой я тут буквой значусь? — шелест страниц галопирует по тугим нервам. —"У" как Учиха или как Умалишенный? Саске подцепляет край ленточной закладки и откидывает ненужные страницы: блокнот разламывается по корешку и выпадает требуемым разворотом. У. С. Учиха Саске. Условно Сумасшедший? Перед глазами ровные стежки букв и просека примерных дат, идущая по границам последних событий. Хината тянется к застывшему над ней блокноту, приподнимаясь на мысках; Саске отворачивается и гасит ее выпады стеной из спины, через которую не перебраться. Переругаться если только. — Спокойно, Хината, — Учиха выгибает страницы на разрыв корешка. — Просто ознакомиться хочу с хроникой болезни. Учиха скользит глазами по бумаге: она рисует картину его недугов рваными фразами и безличными предложениями — так себе художник, если честно. У Сакуры все более информативно выходит, будучи натянутым на костяк ультимативов и сухих вердиктов. А у Хинаты в разлиновке страниц застряли вопросы, расплылись пятнами предположения и выделены маркером опорные события. Все листы вымокли насквозь под чернилами ее сомнений. — Это не досье, Саске. Просто личные записи. Мои. — Побудут, значит, нашими общими, — интонация мутирует в издевательскую. — Общественными, Хината, — глаза вымазаны гуашью постиронии. Она идет руками наперерез его взгляду, блокируя обзор. Саске глотает записи, отклеивая со страниц по пунктам, — бижутерия слов без намека на конкретику: фантомные боли. галлюцинации. капсулы по 25 50 100 мг. согласовать с Сакурой. передозировка? чакра плотная. *очаги формирования — проверено, без нарушений. *скорость и циркуляция — проверено, без с нарушениями. мозговая активность? гендзюцу на самого себя? как контролировать? — Одни вопросы, Хината, — сквозь оскал пробивается тусклая озлобленность. Он листает, обнажаясь зубами по самые резцы. — А отвечать кто будет? Она пытается отобрать, а он выскальзывает из зоны поражения и уходит к ней за спину— Хината смыкается материками лопаток; дрожь несется по равнинным мышцам и бежит трусцой по перешейку позвоночника. Сейсмически активный Саске, георезистентная Хината. — Вместе почитаем, дорогая? Он выставляет блокнот вперед, вынырнув руками из-за ее спины, и устраивается подбородком на дрогнувшем плече. Между строк объятий читается прямая угроза. Он ведет пальцем вдоль сцепки фраз в блокноте, сажая ее внимание на гвоздь чисел-месяцев, чтобы не сбивалась: 15/05 — рост чакры до верхней границы допустимого. замечание: держать на уровне 60% — Моя производительность и без того вдвое срезана, знаешь? — шепчет на ухо, а чувство, словно скребется внутри ее черепа, раздвигая створки сознания насильно. — Но лучше почему-то не становится. — Ты требуешь слишком много в чрезмерно сжатые сроки, Саске. — Неужели? Саске выуживает ручку из ее нагрудного кармана и щелкает по ней многократно. Хината косит взгляд на острие стержня, выглядывающего суетливо из тоннельного корпуса: трижды щелчок, следом — четырежды. Саске высвобождает нервную энергетику, изнашивая пружинный механизм ручки и хинатовское терпение. — Дальше пойдем, Хината? — вычеркивает запись за пятнадцатое число, хороня буквы за обильной штриховкой, и съезжает ниже на две строчки. 20/06 — вскрыл рану повторным надрезом. аутоагрессивен. Улыбается и закатывает рукав рубашки — его локоть встает ей поперек горла, и Хината дергается на инстинктах. Рубец обнажается воздушным змеем на его поднебесном предплечье (может, над-адовым?), и Саске выворачивает руку, чтобы лучше рассмотрела. — Я лучше агрессией вовнутрь буду направлен, — вспарывает написанное ручкой, полоснув по диафрагме букв. — Чем наружу, — запись вторая. Аналогично перечеркнутая. Хината вскидывает глаза к потолку, пока лампы не выедают сетчатку до белёсости, и роняет вес на правую ногу, облокотившись на его руку. Она не знает, к чему все эти спектакли— бессрочный абонемент выкупила? — но репертуар поражает. Он, кажется, все свое внутреннее перед ней обналичивает, а Хината — Хината всего его чувствует. Всего чувствует, но не всего принимает, однако. Сознание спотыкается о пробелы в памяти. Учиха перечитывает, вправляя вывихи. Прыгает через строки, но на последней в углу тормозит, напрягаясь сухожилиями. 2/07 — попытка задушить обездвижить. лица не узнал. Данзо Шимура? Пытается уйти воспоминаниями в август этого года, но память обрывается на сегодняшнем завтраке и вчерашнем срыве. Дальше сквозь ограничительную ленту не прорваться. Дальше — слепые зоны при всевидящих глазах. Форменное издевательство. — Когда? — тычет ручкой в запись за второе. — Когда было? Голос у Саске ломается, уходя в частично гашеный и по максимуму раздраженный. Крутит шестеренки воспоминаний, но те нужными пазухами никак не встают, только вываливаются лишними деталями: три кофейных пятна на столешнице, книга по психосоматике в триста страниц и собрания наркозависимых по вторникам. Все мысли разнокалиберные, несоразмерные психике. — Написано ведь, что второго числа, — Хината вырывает ежедневник, вплетаясь в интервал учиховского бездействия. — Знаешь, мне идти уже нужно... — хочет выскользнуть, но Саске в рефлексах обгоняет на километры: легендарный ведь шиноби. Если бы не кольцо из его рук, то давно бы вырвалась, одернув задравшийся по бедра халат. Если бы не прижимался так тесно со спины, смогла бы расслабиться в позвоночнике и поясницу бы не тянуло так сильно. Если бы не третий этаж — а, собственно, что бы изменилось? — На месте стой, Хината. Она не знает, предполагают ли их отношения телесную близость, но контакта в созависимой связи "врач-пациент" хватает. Они взаимодействуют по-больному, потому что у него болит, а у нее в доступе болеутоляющее. Хинате кажется, что скоро он весь в вопросительной форме выгнется: мало уже понимает и спрашивает-спрашивает-спрашивает. Она столько сказать физически не может, сколько он спрашивает. — Зря мы этот разговор начали, Саске, — Хината захлопывает блокнот и закрывается в глухой позе. — И уж тем более напрасно продолжили. Напрасно они продолжили, напрасно перевалило на часах за пять и напрасно она отвлеклась на проблеск заката за стеклопакетом. Среагировать не успевает на выпад вспыхнувшего фитилем Саске, и приходится вновь подчиняться. Учиха тянется к ней и дергает нервно за конец шейного платка, что расцвел шелковым бутоном на стебле ее позвонков. Хината вздрагивает, а Саске отшатывается. Платок уползает тканью сквозь пальцы, растекаясь у их ног цветной лужей. У нее шея тоже вся в лужах — только отечных, потому что не сошла гематомная краска за эту неделю. Учиха смотрит потерянно на ожерельные разводы по окружности и глазами выше ее губ подниматься не хочет. — Кто сделал? Спрашивает в качестве доказательной базы: синяки его отбитость уже засвидетельствовали. Страшно по делу проходить насильником, еще страшнее — действий своих не совершенно не помнить. В мире иллюзий Сакуру он убивал три раза, Наруто — не менее семи за прошедший месяц. На них посягал мысленно, а Хинату, выходит, резал наживую. — Просто забудь, Саске, — Хьюга возвращает платок удавкой на шею. — Я ведь забыла. — Врешь. Нельзя такое забыть, потому что гематомы зафиксировали тот день покадрово и упрятали глубоко в архивы, чтобы всплыть при случае спазмами паники. Саске запускает руки в отросшие волосы и заталкивает мысли обратно под свод черепа: они множатся по законам прогрессии и расползаются вирусно. Почему не помнит? Почему она? — Возвращайся обратно в палату, хорошо? Саске в зарослях "почему" практически не видно. Он смотрит на нее пьяно и перекатывает внимание по каскаду кровоподтеков: те застыли лиловой гаванью в сцепке артерий. Кто-то маслом по холсту пишет, а он Хинату больно разрисовывает, оказывается, да пальцами вместо кистей. Саске тошнит: наружу рвется россыпь таблеток и глубинное отвращение. Саске знобит: окно открытое и энергетика у Хинаты по-зимнему минусовая. Саске страшно: не знает точно, сколько раз она его жертвой становилась и что именно Хината умалчивает. Под одеждой она тоже исполосована его инициалами? Иначе почему рукава всегда по пальцы, юбка по щиколотки и глаза по самое равнодушие? Он хрустит пальцами, выламывая поочередно, и прощупывает тело на наличие воспоминаний: может, забились песком под ребра и застыли наростом на левом предсердии? — Ты это... — выдирает из слов повелительные интонации, чтобы не в упрек было, а в бессильную просьбу. — Говори о подобном, — глаза рдеют болезненной краснотой, потому что два дня не спит. — Не молчи, поняла? Тычет кивком ей в шею и ответ тем же кивком получает. Хината практически единственная, кто из внешнего мира — который реальный — без страха с ним контактирует: либо безразличен ей до отказа эмоций, либо интересен как клиническая картина болезни. Лабораторный шиноби, сведенный с ума человек. Уходя Саске бросает ей тот самый батончик, который был под двадцатым номером и который бутылку воды из заточения освободил. Хината ловит его в воздухе и думает отстраненно: а они Саске освободить смогут?