Патологические

С каждым днем все сложнее, с каждым часом ниже на пару градусов и ближе к вечеру. Солнце пробивается сквозь трафаретные листья, ложась пятнами на обесцвеченное лицо. У Саске на кончиках пальцев хрустят последние дни лета, а под ногами дрожит в предосеннем ознобе земля. Дрожь подбирается и к Хинате, скользнув лентой мурашек по скрещенным щиколоткам. — Как самочувствие, Саске-сан? — лес подступает по периметру, и деревья давят кольцом. Ей кажется немыслимым задыхаться при всем обилии кислорода. — А твое? — да, верно, легкие выжаты, потому что воздух его энергетикой вытеснен. Такой невообразимо душный: по ощущениям — пальцами на шее. У нее руки крестом, колени сомкнутой линией и взгляд пущен стрелой за горизонт — по ободку радужек вальсирует пламя, которого раньше не было. Хьюговские глаза всегда не читаемы — обнаженное пепелище, — а учиховские, которые открытый огонь, только и делают, что читают. Хината говорит ему: «читай между строк, по диагонали читай, в сносках ищи» — и смотрит временами в упор, а у Саске ощущение, что она написана на мертвом диалекте. Не понимает при всем арсенале божественных — загробно-адовых — глаз. — Со сном проблемы, знаешь… — Хината говорит в колени, а голос весь в заломах. — Знаю, — Саске ловит оброненные ею слова и складывает в осмысленное. — Поэтому круги по территории наворачиваешь в обеденные перерывы? В голове вопросы, начиная от «почему бродишь тут бесцельно», заканчивая «а почему он, собственно, ее заметил?». Поймал силуэт в сцепке трав и листвы, нагнал и увязался псиной. А она ведь позволила, чувствуя его со спины, и ошейник вонзился зубьями ему в шею, пробив до дыр. Лязгнули цепи, скрипнул ее голос в продрогшем «здравствуй, Саске», и застыло над головами ватное солнце. — Я совершенно забыла, что окна твоей палаты выходят на север. В следующий раз выберу южное направление. — Не утруждайся. В следующий раз я тебя просто проигнорирую. Она давит на веки, пока под глазами не расплываются смолой тени: Саске становится слишком много. Хината не сомневается, что провалится в него всем телом, потому что вместо грунтовой стабильности у Саске сплошь трясина. Она делает шаг и увязает по колени — без паники, Хината, без паники и резких движений; она цепляется за выступы рутинных будней, чтобы выбраться, а те окрашиваются в цвет его одежд. Помогая, Хината боится перейти от врачующей к аналогично больной. — Со временем привыкаешь не спать в ночные часы и досыпать — в дневные. Хината упирается поясницей в ствол дерева и оборачивается на его голос; между их плечами зазор в пять сантиметров и кошмары в несколько лет. В траве у ног горят маки, и страшно обжечься: вдруг сожгут их двоих как прокаженных? — Давно уже знаешь? — у нее сыреет взгляд и затягивается узлами интонация. Царапни пальцами воздух, и вскроется недосказанность. — Что вместе с чакрой воспоминаниями прорастаем друг в друга? — солнце стекает перламутром по его пальцам. — Примерно с того момента, как во снах я стал оказываться не в родовом поместье, а на личных тренировках с лидером клана Хьюга, — он смотрит ей в глаза: в них отражение его слов под коркой застывших секунд. — Примерно тогда понял, когда твой взгляд задубел от вечного недосыпа, а у кофейного автомата появляться стала с интервалом в час, — он поддевает ее подбородок костяшками пальцев, вынуждая задрать голову. — Полагаю, кадры из моей жизни не иначе как ужасы, и спать тебе приходится уже при включенном свете. Он склоняется ниже, готовый слушать: пусть перескажет увиденное, чтобы в зрачках провернулся гвоздем ужас, пусть рецензию даст и оценит его жизнь в жесткое «неуд». Саске притягивает Хинату за подбородок, и она подается к нему на выпрямленных локтях, обдав тревожным шепотом: — Ты с моим отцом сталкиваешься, а я — с твоим братом, — кипятком на голую кожу. Отходят ткани, рвутся струнами нервы. — И да, ты прав. Положенные восемь часов сна сократились вдвое. Даже при включенном свете. Саске чувствует ее слишком остро, она проходит резьбой по воску его ощущений. И оттолкнуть хочется, потому что изнутри все жжется, и уткнуться бессильно ей в колени: она отдирает боль, словно пленочную, и накачивает опиатами. А Хината, будь ее воля, обернула бы его в беспамятство — в три слоя, бесшовно, — да только умений недостает, да и он все еще пациент. Она опускает голову, мазнув губами по его пальцам. — Знаешь, Саске, — зарывается с головой в спокойствие, а мысли проступают углами. — Я часто думаю, когда именно окажусь скинутой за борт, будучи с тобой в одной лодке. Он может прощупать эти слова, провести ладонью по арке букв и напороться на иглы скрытого недовольства. Саске уверен, что смысл фраз стечет кровью по изнанке тела и разум воспалится. А он выжмет из себя улыбку, но та лишь прольется ехидством, брызнув на остывшую землю: — Издержки твоей профессии. Как там у вас, по кодексу ирьенинов? Окажи помощь и откинь всякие убеждения. — И я эту помощь оказываю, — Хината говорит фактами, но те словно оттеночные: неуверенностью напросвет, сомнением сквозь матовость реакций. — Я бы могла напомнить тебе и о кодексе шиноби, но, думаю, это будет лишним. Саске бликует, и Хината буквально слепнет: не от дневного света — от режущей темноты. — Естественно, лишним, — под его ладонью хрустит ветка боярышника, и ягоды смахиваются в траву искрами. — Шиноби я лишь номинально. Отделавшийся условным сроком после года тюремного заточения. Спутавший реальность и налетевший на лидера деревни на виду у всех местных, — Саске говорит тихо, но звучит просто оглушительно. — И даже сумевший заглянуть в личную жизнь клановой наследницы через призму ее воспоминаний. Хьюга отвечает языком тела: «нельзя» в тугой линии плеч, «моё» по ободку ключиц, «отдай» в кружеве капилляров. Ей не страшно брать от него — кошмарами брать, жутким неврозом и истерией. Гораздо страшнее — отдавать, впуская в свое карцерное прошлое: как далеко он забрался и как много успел узнать? Патологические связи. Извращенное единение. Саске хватает Хинату за локоть, будто это поможет расслышать четче, будто переживания стекут по каналам его онемевших пальцев и физический контакт перейдет в душевный. Не перейдет, нет, — Хьюга острится, и сжатые в кулак пальцы упираются ему в ребра, — лишь вплетется мутацией в патогенные отношения. — Почти интимно выходит, правда, Хината? — токсично выходит, в безобразных мазках и уродливых формулах. Стрелка компаса дает круг и застывает на полюсе бессильного принятия; соедини части света по линиям и получишь распятие. — Неужели тебя это не пугает, Саске? — он все еще держит за локоть, а у нее ладонь на его груди. Сердце у Саске — затравленная вусмерть гончая, и каждый удар о ребра отзывается дрожью в ее пальцах. — Что именно? — Что я узнаю больше положенного. На небо посмотришь, а там в прорезях облаков просветит туманность в цвет ее глаз — такая иносказательная; землю копнешь руками, а в ответ зарычит его копией пустота — такой поглощающий. Хината вверх тянется, Саске — линейно вниз, но застрять им вновь приходится между. — Я делиться учусь, — в затылок бьет ветер, а к ногам ползут закатные тени. — Расщедрился бы на что-нибудь ценное, но в наличии только травмы. Как и у тебя, впрочем. Такой вот обоюдно проигрышный бартер, да, Хината? — она поднимает глаза, отзываясь на собственное имя: из его уст оно неродное, бутафорное. — Скажи, точку невозврата уже перешла, пережив смерть моего клана? У нее забиваются пылью легкие, и ответ застревает камнем поперек горла. Хината мотает головой в отрицании, а под ладонью гнутся арматурами его ребра. Она хочет узнать о Саске опосредованно: портрет из газетных вырезок склеить, образ вышить из предрассудков и огнем выжечь контуры. Она изрежет руки, исколет и обожжет, но лично к нему не прикоснется. Потому что опасно и неустойчиво, потому что твердое «десять» по уровню критичности, а у нее слабое «три» в способности выносить боль. — Имею ли я право становиться зрителем твоих трагедий? Она говорит ему в шею, а он как-то нервно смеется, опираясь подбородком на ее макушку. Хината проседает в плечах, и лопатки проступают хребтами — на разрыв кожи и больничных одежд. Вторую ночь она несется ребенком по переулку его клана, спотыкается и падает, падает, падает — куда глубже? — детским телом в чужую кровь. Родового поместья, однако, достичь не может, просыпаясь в момент завязки. До точки горения еще пара ночей, и она, кажется, вспыхнет спичкой во сне — переступит порог дома, окликая его родителей, и седзи распахнутся в размахе бумажных крыльев, обнажая сугубо личное. Пережитое исключительно им. Хината не хочет заглядывать: любопытство ей не присуще, глаза и без того видят больше желаемого. — Ход за тобой, Хьюга, — за ее спиной горизонт зашипован перелеском. — Потому что гибель твоей матери я пережил два дня назад. Невозможно страшно сейчас, когда веревка идет змеей вокруг шеи и смыкается вдруг кольцами — судорожный вдох для протяжного выдоха. Хината знает, что если глаза на него поднимет, то в ответ получит хлыстом по груди: порез пройдет овраговым шрамом от плеча до подвздошной кости, рассечет под грудью и диагональю поперек живота. Хината вздрогнет, а все внутреннее — «знает, он все знает» — хлынет сквозь прорези и растечется у ног осознанием собственных слабостей. Нитевидные «врач-пациент» перерастают в удавку: как перерезать, чтобы не задушило?