Патологические

— Ложь, — ее халат рвется третий раз за неделю: весь уже разлинован потайными швами. — Все ложь. Хината приподнимается на мысках, вдавленная чужой рукой в бетонный столб. Мужчина средних лет, высокого болевого порога и низкой динамики выздоровления — три месяца липкого беспамятства на неделю активного поиска. Он ищет своих родных уже седьмой день, но в карцерных палатах пусто: там температура в районе комфортных двадцати и кожаные ремни поперек конечностей, чтобы обездвижить. — Аки-сан, — Хината запрокидывает голову для глубокого вдоха через удавку сжатых пальцев. Гематомы наползают прибойно на шею. — Когда наши отношения выйдут на стадию доверительных? Она пытается улыбнуться сквозь надсадный кашель, но лишь давится словами: в речной мути его глаз зарыты вопросы, на которые отвечать страшно. В кармане шприц с седативным — игла острая; на стены прибиты памятки пациентам — гвозди тупые. — Верните, — он ложится второй рукой поверх своих пальцев и затягивает узел сильнее. — Мою семью верните. Свет дрожит, обдавая кипятком плечи. Под халатом зреют ожоги, вдоль позвонков разрастаются синяки. — Не могу вернуть, — она могла бы сбросить его в трехдневный сон одним нажатием по тенкецу, но что-то мешает. — Как бы ни хотела. Простите, Аки-сан... — сочувствие ей мешает, и сострадание ложится повязкой на глаза — смотреть на него трезво по-врачебному не получается. Уж слишком близка ей горечь потерь поверх лихорадки чувств. — Привязывать, значит, да так, чтобы до атрофии конечностей, можете, — он сжимает сильнее. — Накачивать дрянью до отключки сознания можете, — они схлестываются взглядами, и у Хинаты брызжут искрами глаза. — А на помощь мне ресурсов не хватает уже, да? Мертвы они, Аки-сан. Уже с полгода как, понимаете? Вы ноги лишились, Аки-сан, рассудка, жены и двух дочек. У них могилы на третьей линии муниципального кладбища, знаете, и гравировка имен подсвечена всегда на рассвете — красиво очень. Свожу вас, хотите? Свожу, когда в себя придете. Никогда не привыкнет молчать в ответ, проглатывая правду и насаживая внутренности на иглы шепота. Не привыкнет смотреть в глаза и в ответ теми же глазами получать: пощечинами недоверия, хлыстами воплей и ударами проклятий в свой адрес. У каждого живущего здесь своя история разрушения, а у нее роль рецензента их личных трагедий. — Вы не слышите меня, — она нащупывает шприц в боковом кармане, — а я слышу. Помочь хочу, понимаете?... Хинате не больно — жизнь шиноби, которая всегда в травмах, позволила оградиться от криков тела. Даже когда голову простреливает кислородное голодание и легкие выжимаются до вакуумности, она хочет достучаться словами. Взглядом коснуться его искалеченной души, пониманием затереть трещины в подсознании. Но не получается — опять. Снова. Она, пришпиленная к бетону, чувствует себя распятой за слабость характера: как она тут вообще оказалась? — Руки убрал. Хинату прошибает от знакомой тяжести ощущений поверх и без того непростых. Аура третьего начинает наполнять пустынный холл до краев — плюс один к актерской труппе, минус сто к возможности закончить все полюбовно. Она скашивает взгляд и тратит последний выдох на полушепотное "Не вмешивайся, прошу", ныряя рукой в карман: пусть лучше оглушит медикаментозно она, нежели он. Потому что он, такой бескомпромиссный, такой Учиха Саске, сводит всегда к эпохальной развязке, а ей сейчас нужна простая пауза. — Нехорошо на лечащего врача бросаться, — Саске отшвыривает мужчину к стене, позволяя Хинате насытиться воздухом и перезапуститься рассудком. — Ирьенины в дефиците нынче, в курсе ведь? — Хината знает, что и без техник он увечья нанесет. Физика натренированного тела поверх химии ощущений — теория вероятностей выдает значение в стопроцентную стычку. Саске улыбается почти плотоядно, скрестив руки прутьями на груди, чтобы не вырвалось зверьем все внутреннее. — Ты еще кто такой? — впечатанный в стену смотрит исподлобья; свет копошится в поросли расплывшихся зрачков. — Сосед по палате, — Саске бросается сухой констатацией факта; его зрачки тоже выплыли за кольца радужек, только в глубине сокрыто уже стихийное. С головой накроет, если не вырвет с корнем. — Еще один невменяемый, значит? У Саске натянуты кожей гребни мышц и глаза переполнены: если вспороть поперек сетчатки, хлынет наружу закупоренная агрессия, зафонтанирует злость. Плитку замарает, стены больничные измажет — жалко будет, такие небесно-голубые при постоянной облачности настроений. У Хинаты болит голова: они тут все метеозависимые. В пятой палате раскаты грома во второй половине дня — кричит кто-то, сдирая обои в шелуху; в палате напротив — муссоны ночных рыданий. А у Саске — у него аномальные катаклизмы, где утром засуха ощущений, а по вечерам рекордные осадки чувств. — Я смотрю, количество неадекватов на квадратных метр зашкаливает, — Учиха переводит взгляд на соседа из десятой палаты. — Ты, я так понимаю, один из лидеров движения дефектных? Саске хочет двинуться навстречу, но блокируется Хинатой. Она хватает его за локоть, уводя за свою спину. Разница в росте возводит комичность картины в трехкратную степень. Учиха смотрит на нее высоко сверху: она стоит у подножия терпения, едва касаясь затылком его плеч. Зря стоит, потому что до роли ограждения ей недостает роста, а для усмирения буйных — холодной выдержки. — Как членство у вас получить, не подскажешь? — Саске подсекает больного на провокацию, возвышаясь за спиной Хинаты. — Отбитых таких. На последних словах напрягается Хината, дрожат стрелки часов, замирая над пропастью вечерних шести, и взрываются духотой коридоры, ошпаривая до мяса. Слезает кожа, обнажаются рефлексы, и выведенный из себя — Аки-сан, пожалуйста... — срывается с поводка, клацнув челюстью: — Ублюдок. У Хинаты кадры пущены панорамно на сетчатку. Дрожат рябью больничные одежды, а рука в кармане замирает на позиции низкого старта. — Вот и познакомились, — ухмыляется Саске, фиксируя время на часах. Те висят лунным диском над информационным стендом: коллективные сеансы психотерапии по будням ровно в четыре. Массовое помешательство. Хотелось бы, конечно, пройтись штормовым насилием по холлу, хлынув, возможно, на этажи ниже. Слететь с предохранителей тоже хочется, оглушить этого безумного и ощетиниться чакрой, чтобы дальше — фестиваль фейерверков с залпами гнева. Саске хочет праздника, чтобы встряхнулись рефлексы, пройдя маршем по его телу. Учиха натягивается сухожилиями — почти струны, — и готовится к броску. Часы отбивают начало вечера и развязку случайной встречи. Однако намерения срезаются на корню, не давая разрастись в масштабах больничного холла. Хината оказывается быстрее: опережает в мыслях, предугадав учиховские, обгоняет в движениях и вырывается вперед, сбросив колпачок с иглы. Саске кажется, что шприц в ее руке смотрится куда органичнее куная. Солнце восстало сегодня на востоке в районе пяти, повисло мишенью в зените, а сейчас срывается, судя по всему, в обрыв запада: Хината вливает концентрат сумерек в кровь очередного неподконтрольного. Тот теряет сознание, оглушенный по всем органам чувств, и оседает на кафельный пол. Хината придерживает его, позволяя опасть на нее всем телом. — Простите, Аки-сан... — она прижимает его к себе, бессознательного, и касается затылка. — Я не хотела, честно. Тяжелый не телом, тяжелый чувствами. У Хинаты тут все такие — неподъемные, поэтому приходится наращивать душевную массу, чтобы осилить каждого. Один из них сейчас лежит неподвижно в ее руках, пока второй возвышается непоколебимой мачтой и кажется таким недосягаемым. — Помочь или сама дотащишь? Хината смотрит на Саске снизу. Сил хватает лишь на слабый кивок и глубокий выдох: лаконичное "да" на вопрос с выбором ответа. Пусть догадывается сам.

***

У Саске пачки сигарет притаились подснежниками под матрасом, они спрятаны гробами в шкафах и рассыпаны трупами по столешнице. Хината сбрасывает их регулярно в урну, и урну выносят ежедневно по ее личной просьбе — весь бюджет Конохи просадил на инструментарий подавления стресса. И входя сейчас в палату вслед за Саске, она вновь выцепляет сигареты из-под уголка одеяла. — Мое, — Учиха пересекает комнату, бросаясь ультиматумом. — На место положи, — на полу воронка от приказного тона; он весь присыпан порохом. Хината выдыхает как можно громче, чтобы недовольство транслировалось через рупор легких. Чтобы слышал, что она не одобряет и всячески порицает. А он слышит, слышит отчетливо, но назад не сдает — только вперед подается телом, устроившись на подоконнике и свесив ноги вниз. Ныряет в оконный портал внешнего мира, и в лицо бросается жаром закат, брызнув кровью на занавески. — Лучше бы за пациентами своими следила, чем по шкафам рылась в мое отсутствие, — Саске провисает в плечах, потирая переносицу. В голове клейстер мыслей, который тянется и никак не разобьется на фрагменты. Он своим содержимым скоро подавится. — Правила больницы курить запрещают, — Хината шлифует взглядом каждый угол, ковырнув пол и стены. — Колюще-режущее тоже под запрет попадает, — присаживается и выуживает кунай, вытянув из подкроватной тьмы за острие лезвия. — Я новым хобби обзавелся. Никак без режущего, знаешь ли, — Саске тычет рукой в сторону, сидя спиной к ней и лицом к горизонту, который скосился планкой по диагонали. Опять мир опрокидывается. На столе навалены грудой деревянные бруски: он дом пытается сложить в миниатюре, а получаются лишь развалины. — Довольно мило выходит, — Хинату интересуют не столько заходы в карманную архитектуру, сколько попытки в самоболь. Вскинув руку, Саске обнажился запястьем, и сантиметры голой кожи кричат теперь шрамами. — Только правил это все равно не отменяет. Саске отбивается холодной усмешкой, высовываясь в окно на выпрямленных локтях. — Курить нельзя, а врачей душить в коридорах можно, я так понимаю? — виснет сознанием в прорезях бетонных домов, цепляясь за желобы водостоков. — Позволено только избранным, — у него на прикроватной тумбе покоится ваза с пионами. Хината вертит кунай в руках и обрезает стебли вдвое, чтобы те протянули подольше. — Ты в их число тоже включен. Если помнишь, конечно. Последняя фраза вонзается ему в спину, пробежав током по линии позвонков и подкатив к горлу рвотными порывами. Хината пугается собственной дерзости. Она касается пальцами синяков на шее — они теперь мазками в два слоя и в подписях двоих. Один из авторов сидит сейчас перед ней, вдруг стушевавшись под ее упреком. Хината корит себя за несдержанность. Притупляет эмоции и оттаивает интонацией, больше не наседая. — Ёсидо Аки, — она расправляет бутоны, а те сыпятся лепестками. Мертвая труха мажет пальцы. — Он семью потерял при пожаре. Это дает ему если не привилегии, то определенные льготы. — Семью потерял, значит, — у Саске разрывает голову. Он хочет оборвать разговор прыжком вниз на чистой вере: не из окна выпрыгнуть, а выбраться из духоты ощущений. — А у меня брат клан вырезал, в курсе? Имею я после этого право на снисходительность? Он оборачивается, и Хинате приходится сталкиваться с ним глазами — они у него обугленные, родовые черные. Она смотрит на него встревоженно, такого взъерошенного чувствами — не разговор, а поминальная служба, где склоняются траурными головами пионы. — Регулярные визиты почти трижды в день, — она видит, как его глаза разъедает перечная краснота, — пространные разговоры и спокойное принятие всех твоих вольностей, — Хината подступает к нему и выправляет зажеванные рамой шторы. Смотрит на Саске, пока они глазами на одном уровне. — Это ли не определение снисходительности, Саске? Кадры зацикливаются, картинки двоятся. — Это приказ Шестого, Хината. Он хочет держать контакт хотя бы зрительно, но по стеллажам памяти прошлась беспорядком паника: фотокарточки воспоминаний разбросаны веером. Он смотрит вокруг, а сквозь выбеленные стены палаты пробиваются очертания его родового поместья. Реальность дрожит миражами и просачивается сквозь аммиак антисептиков: пробоины — они повсюду, и заделывать он их не успевает. Саске часто моргает, тяжело дышит и Хинаты старается избегать. У нее интонация такая знакомая, волосы тоже темные, движения схоже плавные. Он бы залил ее радужки черным, перекрыв бьякугановскую блажь, чтобы убедиться окончательно... Почему такая на нее похожая? — Слишком уж ты смиренная, — Учиха смеется, чтобы разогнать иллюзии раскатами голоса. Выходит постановочно, дешево и безвкусно: кто поверит? — Смерть тоже примешь, сидя на коленях? Как она когда-то приняла. Хината видит, как искажается пространство в его глазах. Он смотрит на нее безумно, словно умоляюще, мол, подыграй, а? Голос сломай на пару тонов, глазами скатись в июньскую ночь, чтобы бьякуган утонул в пигментах черного и стал отдаленно учиховским. Саске стонет сквозь сдавленные челюсти. Воспоминания рвутся в реальность живыми картинками — с минуту назад был в них по колено, теперь увяз по горло. Он разбирает палату на детали и выкладывает конструктором /я здесь/, где "я" растекается краской, а "здесь" съедается оползнем иллюзий. — Я прежде всего.... ... твоя мать, Саске... — ... врач, Саске-сан, — ее руки сродни тросам, за которые можно ухватиться. Только вот сможет ли вытянуть? — Со смертью я бороться, по идее, должна, а не принимать, — Хината ложится ладонями на его плечи. — А она вот ее приняла, представляешь? — Саске словно вымогает реакцию, а Хината красноречиво молчит, проходясь кубиком льда — почему пальцы холодные? — по его раскаленному телу. Она. Учиха Микото. Одна из самых близких и давно уже мертвых. Когда Хината подбирается пальцами к его вискам, скользнув в волосы, он выдыхает, чувствуя, как воспаленная чакра сплетается с ее, почти лидокаиновой. Хината усмиряет циркуляцию, перекрывая каналы насильно — временно, но всегда эффективно. Саске поэтому ее к себе подпускает: не из большой любви, нет. Скорее, из неоспоримой пользы. Относится он к ней ревностно, когда в графике стоит предпоследний; ловит в коридорах, ломая привычные маршруты; провожает лаконичным "завтра утром, ровно в восемь", хотя ее смена всегда с девяти. А Хината не сопротивляется: в ее буднях и без того сопротивления хватает. — Вы ведь меня не лечите, да? — голос у Саске ватный, набитый усталостью. — Просто под контролем держать хотите? Она не отвечает, сосредоточенная. Затягивает узлы тенкецу и распускает канатные мышцы. Вместе с напряжением распадается в больничных текстурах образ матери и проявляется контурами Хината. С чего вообще взял, что на Учиха отдаленно похожа? Форменная ведь Хьюга. Хината для него сродни указателю: определяет, в какой стороне нормальность, а в скольких километрах помешательство. Просто следом иди и не отставай, но он всегда спотыкается. — Когда это закончится? — Саске роняет голову ей на плечо, подавшись вперед. — Или все только начинается? — солнце заползает в палату и растекается закатными гематомами по полу. У Саске части света поменялись местами, и на севере хладнокровия теперь южная лихорадка. Он дезориентирован. — Если бы я знала, ты был бы первый в очереди на ответ, — Хината упирается взглядом в линию горизонта, где обрезана по крышам резиденция Шестого: успеет ли с отчетом наведаться к Хатаке? У Саске стынет лоб и замедляется сердцебиение. Он бы ударил себя в грудь, запустив мотором сердце, но страшно соскользнуть в очередной приступ. Хината цепляется руками за линию его плеч, и опускает голову: может, он и выигрывает в росте, но стоит вышкой над океаном безумия именно она. На ее глазах эволюционирует его личность, только вот катится она по ступеням вниз. — Знаешь, Саске, — за окном дрожит летний вечер, взъерошенный по гриве облаков. — Твоя мать — она действительно красива. — Что? У Саске гремят выроненные на дно чувства; дикий звон выбивает перепонки изнутри. Сквозь сечение шрамов на запястье просвечивает замешательство и какой-то чудовищный страх — от слова "чудовище", видимо. У "чудовища" ломается спина, острятся локти и содрогаются вены на шее. С каждым днем ночь все длиннее, а его паранойя — настойчивее. Он, кажется, идет в ногу с природными циклами. — Откуда ты.... — его плечи вдруг становятся бритвенными. — Откуда знаешь? Он вопрошает в ее ключицы, не осмеливаясь поднимать глаза в поисках ответа: найти — себя покалечить. Хината ответит ему завтра. Возможно, дня через три-четыре, когда его состояние войдет в русло положительной динамики, а количество выкуренных сигарет снизится до пачки в день. Расскажет, что обмен чакрой приводит порой к обмену воспоминаниями и что просыпаться от кошмаров она стала все чаще. Может, поделится с ним переживаниями, но, скорее, лишь сухо констатирует: чем дольше он здесь, тем глубже она уходит в его сознание. В ущерб себе, естественно. Сегодня она узнала, что Учиха Микото — невероятной красоты женщина и непоколебимой стойкости шиноби. Плюс один факт из жизни Саске: сколько еще Хината в себя вместит, если постарается?