bum-bum-ciao

Начало вечера было вполне неплохим. Мартин сидел за полукруглым столом, чертя какой-то график (кажется, это был рисунок расположения комнат испанского банка), пока Андрес, стоя в стороне возле дивана, застегивал свой пиджак, собираясь на ужин с Татьяной. — Как я выгляжу? — раздался голос Берлина, который заставил его друга отвлечься от чертежа. — Могущественно… — произнёс с улыбкой Палермо. — Красиво. — Мартин, ты ходишь вокруг да около. Носишь в себе это из года в год. — Говорит Андрес, медленно приближаясь к столу. — Я думаю, что пора избавится от груза. — Мы можем избавиться от вина, если хочешь. — уверенно отвечает второй, пытаясь повернуть разговор в другую сторону, и ставит на стол бутылку вина, которую достал из «бара». — Выпьем? — Нет. Я не собираюсь пить вино с тобой, — отрезал Берлин. — Мы с Татьяной идём на ужин. — Произнеся это, Андрес делает паузу. — А ты будешь думать обо мне. Но… я не буду думать о тебе. Палермо поднимает голову, которая всё это время смотрела в пол и закрывает колпачок на ручке. — Ничего не говори, я уже понял. — Да ладно тебе, — Берлин по-свойски задирает голову и улыбается. — Я понимаю, что ты думаешь, что я тебя не люблю. Но между нами есть что-то уникальное, божественное, неповторимое… Я всё знаю о любви, я был женат пять раз. — Что ж… — Я хотел тебе признаться, — перебивая, говорит Андрес, пока его друг полностью разворачивается на стуле к собеседнику. — Никто из них не дал мне тех чувств, что я испытываю с тобой. Берроте встаёт со стула, расставляя руки по бокам, и не спеша подходит к Андресу. — Мы с тобой созданы друг для друга. — Продолжает тот. — Но только девяносто девять процентов, так? Ты знаешь, я люблю женщин, я их обожаю. А ты без ума от меня. — И что значит один процент против девяносто девяти? — Твердит Палермо, всё также медленно подходя к другу. — Если, конечно, ты не струсишь. — Тот один процент — определяющий. И он определяет мои желания. — Определяющий процент… — спокойно произносит Мартин, делая ещё два шага на встречу. Теперь между их лицами не больше пятнадцати сантиметров расстояния. — А где же желание? Скажи. — Пальцы Берроте прикасаются к вискам Андреса и тут же соскальзывают к скулам. — Тут? — Где? — С легкой улыбкой отзывается Берлин, пока Палермо кладёт одну руку на его шею, а вторую — на плечо. — Не беспокойся… Расслабься. Не бойся. — Нежно произносит Мартин, а затем заключает своего возлюбленного в поцелуй. Он придерживает голову Берлина, а сам страстно проникает в его рот. Андрес практически не участвует в этом поцелуе: всю работу выполняет его оппонент. — Ты дурак. — Отстраняясь, говорит Мартин. А затем снова прилегает к губам лучшего друга, закусывая сначала верхнюю, а потом нижнюю. — Где оно? — на подбородок Берлина приходится легкий укус. Фонойоса небольшим напором движется вперёд, прижимая Палермо к стене, и теперь сам углубляет поцелуй. В комнате слышны только легкие почмокивания, доносящиеся от этих двоих. Они оба наслаждаются поцелуем и не спешат прерывать этот интимный момент. Через мгновенье Берлин отстраняется и несколько секунд смотрит на друга, исследуя его лицо. Он берет за плечи Палермо и, делая шаг назад, отстраняет его от стены. У Берлина в голове смешалось всё. Если до этого момента он всегда был решителен и точно знал как действовать в любой момент, то сейчас он метался от одной мысли к другой: оставить Мартина, попрощавшись с ним и навсегда разорвав связи, либо дать волю своим желаниям и провести этот вечер в компании Берроте, а не Татьяны. И всё-таки Берлин делает свой выбор в пользу второго. До этого поцелуя он не мог и представить Палермо чем-то большим, чем лучшим другом. До этого поцелуя его план заключался в том, чтобы подарить Палермо то, чего он хотел, а затем сказать душераздирающую речь и расстаться с другом навсегда. Но теперь он решил, что подарок будет заключаться не только в поцелуе, но и в весьма хорошем продолжении. На эти мысли у него уходит буквально несколько секунд и он снова задумчиво поднимает голову на Мартина, по-берлински улыбаясь. Его руки ложатся на талию друга и он (всё ещё спиной) ведёт Палермо к кровати. На лице Берроте показывается смятение, ведь он явно не понимает, чего от него хотят. Но ровно до того момента, пока Берлин, расплываясь в улыбке, силой не бросает того на кровать. Мартин приподнимается на локтях, смотрит на самодовольного друга, догадываясь к чему всё идёт, и тоже начинает улыбаться. Палермо ведёт свою половую жизнь с 15 лет. За это время у него был секс и с девушками, и с парнями. Он выполнял роль не только актива, но и пассива, экспериментировал с разными игрушками и приемами, но никогда ни к кому не привязывался, все его секс-партнеры были на один, максимум на два раза. boom-boom-ciao Но с первого дня знакомства с Берлином он по уши погряз в любви. Ему не нужен был секс от этого человека, он хотел его любви, его ласк, его чувств. Хотел касаться Андреса везде, обнимать, делиться своими идеями по ограблению банков, а в ответ получать страстный поцелуй с языком. С этим желанием Палермо жил около десяти лет, а то и больше, пока один вечер всё не перевернул. Садясь на колени лежащего Палермо Берлин начинает постепенно расстёгивать его рубашку. Приглушённый свет в комнате создаёт некоторую романтическую атмосферу, которая сейчас как никогда подходит. Андрес оголяет торс друга и руками касается его груди. Он часто видел Мартина без одежды в одних трусах или полотенце, но сейчас это зрелище притягивает его гораздо сильнее, чем в те разы. Фонойоса никогда не был любителем долгих прелюдий или искренних разговоров в такие моменты. Для него секс — это искусство, искусство любви. А искусство не любит ждать. Ему самому приходится снимать с себя костюм, который он так старательно выбирал и выглаживал. Коричневый пиджак не летит в сторону (в отличие от серой рубашки друга), а аккуратно кладётся на стул возле кровати. Тоже самое происходит и с остальными элементами одежды, кроме брюк и трусов. В этом время его взгляд скользит вниз и он видит бугорок на штанах Палермо. «Я смотрю, он уже в предвкушении» — отозвалось в мыслях Берлина. И действительно каждую секунду напряжение нарастало. Всё шло к тому, на что Мартин за все эти десять лет уже совсем перестал надеяться. Он прекрасно знал, что такое мужской секс и что для этого нужно. У него всегда наготове были разные презервативы, смазки, анальные затычки и прочие довольно важные вещи. Но сегодня к тому повороту событий Берроте был явно не готов: у него в тумбочке не было нужных вещей. Обычно, а точнее чаще всего, Палермо играл роль актива в половых актах, а потому растягивать себя ему приходилось довольно редко. Но этим вечером Берлин решил изменить правила игры. В этом он был уверен точно: сегодня он отымеет Мартина, а не наоборот. Но Палермо ещё не догадывался об этом. Он понял, к чему всё идёт и потому кинул свой взгляд на шкаф, стоящий в конце комнаты, дабы намекнуть Берлину, где взять всё нужное. Тот не растерялся и нехотя начал вставать с ног Палермо, случайно (а может быть и нет) нажав на его пах, отчего Берроте невольно вскрикнул. Андрес растёкся в своей улыбке и, добравшись до шкафа, вынул оттуда только смазку. Фонойоса никогда не был тем, кто презирает правила безопасности, он всегда рассчитывал риск. Но сегодня, видимо, не тот день, когда он хочет безопасного секса, потому что презервативы остаются лежать в шкафу. Прежде, чем снова залезть на Палермо, он снимает с себя брюки и кладёт на стул со своей одеждой, а затем плавно, но уверенно стягивает штаны со своего партнёра, пока тот, всё ещё опершись на локтях, наблюдает за движениями Берлина. Андрес садится на то же место, где сидел до этого и молча смотрит в глаза Палермо. Он ищет в них ответы на свои вопросы: «правильно ли я поступаю?», «почему я это делаю?», «почему я просто не ушёл?». Нет, он уверен: пути назад нет, этого хотят они оба… Рука Берлина опускается на пах Палермо, дабы проверить, насколько сильно тот возбуждён. Даже через трусы это довольно легко понять: член стоит, но не до конца. Его пальцы сжимают мягкую плоть, отчего из Мартина доносится приглушённый стон: к такому он явно не был готов. — Послушай… — Начал тот, но Берлин не дал ему закончить. Он подвинулся ближе к Палермо, так, чтобы оба их члена касались друг друга через ткань нижнего белья. А затем одним резким движением стащил с него трусы и бросил их куда-то на пол. Андрес заметил, что Мартин снова собирается что-то сказать и поэтому заткнул его страстным поцелуем (хоть он сам и не понял, зачем он сделал это). Берлин взял одной рукой член Палермо и начал водить ей вниз-вверх по стволу, отчего из него начала вытекать предсеменная жидкость. Тёплый и мокрый член пульсировал в его руке. У Берлина никогда не было опыта с мужчинами (а если и был, то ведущей стороной всегда был он). Во время стимуляции рукой к нему в голову закралась мысль о том, чтобы опробовать на Мартине свой первый минет. Он сто раз видел, как отсасывают ему, но ни разу не пробовал сам. «Может быть всё-таки стоит попробовать…» — пронеслось в голове Фонойоса. Но нет. Он хоть и решил посвятить этот вечер полностью доставлению удовольствия Мартину, но делать минет и фелляцию мужчине явно в не входит в его планы и предпочтения. И потому он лишь плюёт на ладонь, зажимает её крепче и делает движения быстрей и интенсивней, замечая, что его боксеры уже мокрые от предсеменной жидкости, а член жадно упирается в резинку трусов. — Кажется, прелюдия затянулась. — Говорит Берлин и начинает снимать с себя нижнее белье (на этот раз позволяя себе бросить его на пол). — Угу. — В ответ Палермо в состоянии только промычать. Потому что прямо сейчас он увидит член человека, в которого беспамятства влюблен. Он, конечно, видел и раньше Андреса голым, но тот не давал насладиться этим зрелищем долго, да и было это на расстоянии. А сейчас этот прекрасный человек сидит прямо перед ним и мастурбирует ему. Оба тела горят от возбуждения, чего Берлин никак не ожидал. У него даже были предположения, что его член просто не встанет и ему придётся разочаровать Мартина. Но тело слишком бурно отреагировало на голого любовника, несмотря на недавнюю близость с Татьяной. Андрес отодвинулся назад, согнул ноги Мартина в коленях и раздвинул пошире. Признаться честно, перед ним открывался шикарный «вид», от которого он возбуждался ещё больше. Но, пожалуй, хватит разглядывать тело (весьма привлекательное тело) друга и приступать к делу. К тому моменту Палермо уже понял, что сегодня побывать в роли актива не получится. Он, зная Берлина, в принципе всегда предполагал, что если что-то подобное случится, то трахать будут точно его (но маленькая надежда всё же оставалась до последнего). Андрес, всё также по-свойски улыбаясь, закинул обе ноги Мартина себе на плечи и выдавил на пальцы немного смазки. (возможно стоило позаботиться заранее о постельном белье и вообще о чистоте, но сейчас это уже никогда не заботит). Берлин хоть и был натуралом (на 99%, конечно), но про мужской секс знал довольно много (интересно от кого), он знал, что вести себя нужно максимально аккуратно и нежно. Первый палец в смазке потихоньку проникает в анальное отверстие Палермо. Тот слегка морщится от давно забытых ощущений. Палец неторопливо проникает глубже легкими толчками, пока не погружается полностью. Берлин даёт Палермо время, чтобы привыкнуть к ощущениями, а затем в ход идёт второй (средний) палец, который входит немого грубее. Мартин слегка стонет и опрокидывает голову назад на подушку. Тем временем такими же толчками в анусе оказываются уже два пальца. А затем к ним присоединяется и третий, сопровождающийся весьма громким стоном (ни то от боли, ни то от удовольствия). Медленными движениями Берлин растягивает отверстие друга, проникая всё глубже и самую малость ускоряя темп. Теперь Берлин понимает, что Мартин уже готов. Он резко вынимает все три пальца, заставляя друга невольно всхлипнуть. Андрес выдавливает побольше смазки на свой член, размазывает её по всей длине и начинает упираться головкой прямо в растянутую дырочку Берроте. Грубый толчок. Член на 1/5 погружается внутрь, Палермо стонет, вцепляясь одной рукой в кровать, а вторую перенося на свой член. Но Берлина это не устраивает: — Ну уж нет, сегодня я дарю тебе удовольствие. — Произнося это, он откидывает руку Мартина от члена. — Никакой мастурбации! Если будешь самовольничать, то я тебя привяжу. Берлин произнёс эти слова нежно и с улыбкой, но у Мартина всё равно всё сжалось внутри. «Его могут связать, с ним могут попрактиковать бондаж… любовь всей его жизни может его связать… и делать что захочется». От этих мыслей возбуждение к члену Палермо прильнуло ещё больше. Андрес медленными движениями, придерживая член рукой, вводил его прямо в зад Мартина. Спустя несколько грубых толчков и пошлых стонов член вошёл почти на половину. Палермо предпринял ещё одну попытку положить руку на свой пах. «Эй, я же тебе сказал этого не делать». — С этими словами Берлин встал с кровати (оставив задницу своего любовника) и, дойдя до шкафа с одеждой, достал оттуда пару своих старых галстуков. Он подошёл к кровати и поочерёдно привязал руки Палермо к спинке, затягивая узлы посильнее. Мартин не возражал. Он ожидал, предвкушая, что будет дальше. Снова закинув ноги любовника к себе на спину, Фонойоса бесцеремонно резкими толчками вошёл практически во всю длину. Из Палермо вырвался громкий стон, за которым сразу же последовал ещё один. Член Мартина горел и требовал внимания, но Берлина это мало волновало. Он медленными толчками двигался вперёд-назад, с каждым разом погружая член на пару миллиметров глубже, пока его машонка не начала издавать пошлые всхлипы, ударяясь о тело Берроте. — Пожалуйста, потрогай меня. — Между сладкими, но громкими стонами произносит Мартин. — О нет, не сейчас. — Отрезал Андрес. — Ты же сразу кончишь, как только я к тебе прикоснусь. А я хочу продлить этот момент. Берлин делает резкий толчок, касаясь, кажется, той самой волшебной точки, заставляя Палермо вскрикнуть и выгнуться в пояснице, насаживаясь сильнее на член партнёра. В комнате возрастает напряжение, а воздух становится всё горячее. Андрес начинает постепенно ускорять темп, активно работая тазом. Его руки крепко держат ноги Мартина, а член выбивает из друга прерывистые вздохи. Темп ускоряется сначала до одного толчка в секунду, а потом до двух. Берлин позволяет себе тоже несколько стонов (потому что, по правде говоря, ему самому всё это очень нравится и он даже не против повторить подобное в будущем с тем же партерном). Палермо держится за спинку кровати и сам насаживается на член Берлина насколько это возможно. — Пожалуйста… — Томно произносит он. — Думаю, ты готов. — Озвучивает свои мысли Берлин и медленно кладёт свою руку на чужой член, слегка сжимая его. Он обнимает рукой ствол своего лучшего друга и очень плавно мастурбирует ему, заставляя того немного помучаться. Настолько медленные движения заставляют Палермо самому работать тазом, поднимая его вверх и насаживаясь на руку партнёра. Слишком медленно; Он хочет быстрее. и Берлин, понимая, что уже пора, снова начинает двигаться быстрее, грубо входя в задницу Мартина. А его рука начинает быстрее надрачивать член Палермо, крепко сжимая плоть. Берроте закидывает голову назад и громко стонет от удовольствия. Ещё пару секунд таких движений и рука Берлина практически молниеносно совершает движения вниз-вверх по члену, приближая Палермо к разрядке. — Я. я… — задыхаясь, пытается сказать что-то Палермо, но ещё один грубый толчок в зад застаёт его врасплох и тот кончает прямо на руку Берлину. Белая жидкость быстро сочится из члена и растекается по руке и животу. Палермо хватает носом воздух и, не открывая рот, сладко стонет, закрывая глаза от удовольствия. Зрелище весьма приятное, а его стоны звучат как мурлыканье кота. Стенки ануса сжимаются, зажимая в себе член Берлина, отчего тот тоже непроизвольно кончает куда-то в глубь палермовского тела… Он аккуратно выходит из зада Мартина и заваливается возле него полностью обессиленный, отвязывая сначала правую руку от стенки кровати, а затем левую. — Я тебя люблю. — Доносится из уст Палермо, который всё ещё не перевёл дыхание. Но вместо ответа Берлин поворачивается к нему заключает в страстный поцелуй, обводя своим языком язык лучшего друга. Они лежат в тишине. Каждый пытается настроить дыхание и обдумать произошедшую ситуацию. Если верить часам на стене, то они пролежали так около 5-6 минут. После чего первым решил заговорить Берлин, сев в полуоборота на край кровати: — Мартин, послушай… — Начал тот не спеша. — Я всё отдам за то, чтобы почувствовать это ещё раз, но… — Его слова прерывались, он пытался перевести дух. — Невозможно… Это невозможно. Я люблю тебя, Мартин. Но мой брат прав: нам нужно расстаться. После этих слов Андрес принялся натягивать на себе трусы, а затем брюки и рубашку, которые аккуратно были уложены на стуле. В глазах Палермо виднелись слёзы, которые вот-вот были готовы покатится по тёплым щекам. — Нам надо поменять план. — Продолжил Берлин, застегивая пуговицы на безрукавке, надетой поверх рубашки. — Этот урод, твой брат, не знал как сильно я тебя люблю и разлучил нас. — к горлу Мартина подкатил ком. — Тебе придётся делать копии в чертовом дворе. Я предложил плавить золото вместе… — Ты предложил заняться тем, чего нет и не будет! — Перебивает его Берлин, надевая свой пиджак и вставая с кровати. Он проходит пару метров к двери, а затем поворачивается лицом к Палермо. — Я ухожу от тебя, потому что… люблю. Из-за нашей дружбы. Из-за связи, которая у нас есть. Мартин больше не может сдерживать эмоций. Он садится, облокачиваясь спиной к спинке кровати и внимательно смотрит на Берлина, пока с его глаз скатываются соленые слезы. — А теперь уходи. Чтобы я зализал свои раны. — Продолжает свою речь Андрес, надевая на голову шляпу. — Иногда расстояние — лучший способ найти спокойствие. До встречи, мой друг. Я уверен, рано или поздно, но мы встретимся вновь. Берлин разворачивается и молча выходит из комнаты, оставляя Палермо наедине со своими мыслями. Мартин даже не успел ничего сказать. Он так и остаётся сидеть на кровати и беззвучно плакать, держа себя за обеими руками за голову. Кажется, это был конец. Конец их десятилетней дружбы. Конец самого лучшего момента в его жизни, о котором он даже и мечтать не мог. Берлин был для Палермо любовью всей жизни. Никогда ни к кому он не испытывал таких… сильных чувств. Он только что занялся любовью с ним. Он чувствовал прикосновения Андреса, его губы на своих губах. Мартин чувствовал его член внутри себя. Это был самый лучший секс в его жизни, с самым лучшим в его жизни человеком. И после такого Берлин смог его оставить. Просто так оставить. На истерзаннее судьбы. Мартин ещё долго сидел на кровати, и прокручивая детально моменты сегодняшнего вечера, плакал. В комнате было очень тихо, единственным звуком, который слышал Палермо, был звук того, как на маленькие осколки разбивалось его сердце и как неуловимо быстро разрушалась его душа…