Экстраординарная Медицина
27 февраля 2021 г., 18:40
Глава 4. Экстраординарная Медицина
«…А душу вымело
Душу вымело
За околицу
Досадный сор из мясной избушки»
— Гражданская Оборона, «Прыг-Скок»;
Кто бы мог подумать, что организовать студенческую экскурсию в больницу, в том числе и в морг, можно в считанные часы? Оказывается, можно, если у тебя в наличии имеются деньги, подвешенный язык и мотивация. И если ты Веллингтон. Сразу после нашего весьма эмоционального разговора Фрэнк сделал лишь один звонок, а я заснул, уткнувшись мордой в подушку и возымев слабую надежду на то, что хоть в этот раз кошмары меня минуют и не попрут моё право на сон. Однако уже к обеду рысебарс, который лёг со мной в кровать по моей просьбе (я надеялся, что его присутствие отгонит от меня страшные сны), без зазрения совести растолкал меня, выдернув из блаженного забытья. Оказалось, пока я спал, Лиза была послана заново рыть архивы, на этот раз на Роберта, Декстер просто куда-то ушёл, а спешно подготовившуюся к экскурсии больницу имени Томаса Джефферсона вот-вот должны были наводнить недоученные студенты, в стан которых и обязаны были внедриться мы с Фрэнком. До больницы Фрэнк повёз нас на вишнёвом кабриолете из автопарка своего отца — настроение у него, видите ли, «летнее». Помнится, до отъезда в Англию он говорил, что терпеть не может кабриолеты, а теперь не брезговал ехать с открытой крышей под по обыкновению зверски палящим солнцем. По пути я в основном молчал — сказывались недосып и попытки осмыслить всё то, что так неожиданно навалилось на меня за эти дни. Иногда я переводил взгляд на Фрэнка, пытаясь уловить ход его мыслей и понять, что обо всём этом думал он, но тот, как обычно, нацепил свою непроницаемую фирменную «фрэнковскую» улыбочку. При осмотре Фрэнка я не без удивления заметил, что он сменил свой экстравагантный наряд на мои грязные серую футболку да белые шорты, которые я оставил висеть на стуле недели две назад и забыл убрать в стирку. На мои возмущения (а возмущался я главным образом тем, что моя одежда была ему явно велика, и та же самая футболка висела на нём, как на пугале) он сначала отшутился, будто у него фетиш на мой запах, после чего добавил, что за тот год, прожитый мною без него, я совсем распустился и перестал следить за гардеробом, поэтому после того, как весь этот кошмар закончится, он силой поведёт меня на шоппинг. Я не стал убеждать его в том, что дело не в моей распущенности, а в моём скудном капитале, а также в том, что шмотьё, которое он покупает мне в «крутых» магазинах, и года не выдерживает в моём шкафу — уж слишком быстро рвутся на мне эти дорогостоящие тряпочки. Когда на горизонте замаячил наш пункт назначения, мне стало тревожно. Даже я понимал, что ничего страшнее того, что я видел в своих видениях, меня уже ждать не могло. С другой стороны, если покойница хоть вполовину так же страшна, как и во сне… да и вообще, кто нам её просто так покажет? Что вообще задумал этот кошак? Ясно, что экскурсию, но всё же… Никогда не видел живых покойников. То есть, не живых, а вживую. — Я верю тебе. — Что? — не понял я. Сперва мне послышалось, будто он сказал «мы на месте». — Я верю, что Вейлин Дестракардо навещала тебя во сне. — Повторил он. — Прости за те издёвки с утра… это вынужденная мера. — Вынужденная? Я совсем растерялся. Какие такие обстоятельства могут вынудить выказывать недоверие к своему другу? — Декстер всё мне рассказал. О том, что случилось в доме. Это страшно, ужасно, жуть просто! Но… нельзя, чтобы Лиза прониклась всей этой вашей мистической хернёй, она ж в край ебанётся! «Но ведь Декстер сам велел мне ничего не рассказывать» — промелькнула мысль. — Да как это работает?! — вслух продолжил я свои рассуждения. — Декстер всегда знал, что мой разум открыт для всего нового и неизведанного, — заговорщицки зашептал Фрэнк мне на ухо, косясь то на меня, то на дорогу. Непонятно было, отвечал ли он на моё ненароком произнесённое вопрошание или же просто развивал свою мысль. — В Англии я немного увлёкся оккультизмом и вступил в секретный орден. Он называется «Орден Красного Дракона» Только тс-с, это же секретный орден! Членство там достаточно дорогое, но зато там мне помогли осознать, что мир устроен не так просто, как я думал. Столетиями нас кормили сказочками о добром Боге. Но у Бога была хотя бы Библия, а что дал нам Дарвин? Ничего, лишь теории! Теории, теории, теории! Дескать, эволюция, «так получилось», естественный отбор! Нет уж, я больше не котёнок, чтобы верить в эти сказочки! Время циклично, боги цикличны! Слышал о «Вечном Возвращении?» Теперь я понимаю, что тёмные силы… — Фрэнк! — прервал я его бессмысленную болтовню, когда тот проехал пункт нашего назначения. — Ну что, что? Я уже девятнадцать лет Фрэнк! Я просто пытаюсь донести до твоего ограниченного религией ума мысль о том, что мы все должны стремиться к познанию того бесценного опыта, что копили существа, отвергаемые Богом как «тёмные»… — Фрэнк, мы проехали! — Ай, точно. А вот нечего меня забалтывать, когда я за рулём! — прикрикнул на меня кот, недовольно поморщившись. Он развернул машину, поправ все правила дорожного движения, и поехал в правильном направлении. — В общем, что я хотел сказать… а, да. Если Лиза почует неладное, она сделает всё, чтобы не дать нам закончить начатое. И ты это прекрасно знаешь. — Массовое убийство за «что-то неладное» не считается, да? — Да, покуда оно совершено кем-то из материального мира, в чём мы с тобой сейчас и убедимся. Заодно и глянем, что Хэдли понимает под «жестоким убийством». Приехали. Только выйдя из машины и оказавшись на пороге трёхэтажного белого здания, вселяющего в посетителей чувство покоя и защищённости своей правильной симметрией (люблю симметрию), я задумался. А что мы, собственное, собираемся делать? Просто зайти в морг и выдать что-то вроде «здравствуйте, можете показать нам, двум подозрительным личностям юношеского возраста, тела, найденные на месте самого обсуждаемого за последние десять, а то и больше лет преступления, виновника которого до сих пор не нашли? О, благодарю, вы так любезны! Будем надеяться, шериф ничего об этом не узнает». Скучаю по временам, когда меня ещё волновали такие детали. — Ты, главное, не паникуй, — шептал мне Фрэнк, ухватившись за мою лапу так, словно собираясь перевести меня через дорогу. — Просто придерживайся плана и всё будет замечательно. — Плана? А… какой у нас план? — спросил я, спеша поскорей оказаться за раздвинувшимися пред нами автоматическими дверьми — я неосознанно боялся их с тех пор, как в щенячестве эти творения дьявола больно защемили мне хвост. — Пожалуйста, скажи, что у тебя есть… Я не успел договорить — меня поглотила больничная атмосфера. В нос ударил смутивший меня запах школьного медкабинета и чего-то приятного, в глаза — яркий свет люминесцентных ламп, будто огни некого синтетического рая. Не буду скрывать, когда я только-только открыл в себе склонность к содомскому греху, я начал зачитываться всевозможными фанфиками на эту тему. Конечно, содержание подавляющего большинства этих подобий литературы можно определить как «я влюбился в парня, но он тоже парень, что же мне делать» или же «он трогает меня и мне это нравится, но это же так неправильно» и так далее и тому подобное, но я, тогда ещё не искушённый читатель, не жаловался. И практически в каждом «рассказе» в обязательном порядке был эпизод в больнице, в которой обязательно оказывался один из главных героев, ставший жертвой несправедливого до смешного гомофобного общества. И практически всегда в подобных эпизодах при описании места действия упоминался некий «больничный запах». Авторы помудрёней даже что-то там заикались про спирт, формалин (ведь каждый из нас нюхал формалин и способен представить, как он пахнет), но зачастую всё ограничивалось просто «больничным запахом». Я никогда не знал, что это за запах такой, ведь в сознательном возрасте я ни разу не был в больнице. А оказалось, что больница пахнет… школьным медкабинетом, то есть «стерильностью» с душком спирта и амбры. Хм, а ларчик просто открывался… — Всё понял? — дёрнул меня за лапу Фрэнк, подводя меня к ресепшену. — Что? — спросил я, мысленно подбирая прилагательные для описания витающего в воздухе аромата и жадно ощупывая взглядом новую для меня обстановку. Слева, справа и позади ресепшена тянулись нескончаемые туннели коридоров, стены были увешаны массивными стендами, по углам стояли розовые, синие, иных цветов мягкие диванчики, раня взор своим контрастом с общей стерильно-белой цветовой гаммой; подле них находились столики с раскрасками, журналами, игрушками — всем тем, что могло спасти пациентов и посетителей от скуки или отвлечь от тягостных мыслей. Весь холл был забит снующим вокруг ресепшена и о чём-то вполголоса переговаривающимся разномастным зверьём в одноразовых медицинских халатах и масках и бахилах. «Студенты» — догадался я. — «Только студенты могут так оживиться от похода в больницу». — Ты серьёзно сейчас? — зашептал он мне, по-прежнему держа за лапу. — Ладно, просто помалкивай и, что бы ни случилось, делай вид, будто так задумано, держись рядом. Понял? И улыбку, улыбку!.. — Фрэнки! — раздался тонкий женский вопль, заставивший меня поёжиться. Казалось, будто кто-то кричал изнутри моей головы. — Фрэнки, привет! Где-то за моей спиной раздавались отчётливые и частые «цок-цок-цок» — кто-то бежал на каблуках по белому сияющему кафелю. Я медленно оглянулся и едва удержался от ругательств, чего не скажешь о моём друге. — Черти б её подрали, — еле слышно процедил он сквозь зубы, нацепив на морду ослепительнейшую свою улыбку, от которой так и веяло напускным лицемерием. Наверное, только Фрэнк умеет так тонко разыгрывать лицемерие — и улыбка, и выражение глаз, и каждая шерстинка на его морде как бы говорили тому, к кому они обращены: «ты мне безразлична, я не хочу тебя ни знать, ни видеть, ни слышать, но ты ничего не сможешь мне предъявить, ведь я очень вежливый мальчик и не скажу тебе такие вещи прямо, пусть всё будет написано на моей морде». Высокая и тонкая газель, которую не грех и дылдой назвать, накинулась на Фрэнка, бывшего в два раза её ниже, с объятиями и визгами, вдавливая его морду в свой оголённый живот. Одета она была как чирлидер — в летний топ и миниюбку, и если бы не медицинская накидка и маска, болтающаяся где-то ниже подбородка, то можно было бы подумать, будто очутилась она здесь случайно — затерялась по пути на порно-студию. Тоненькие золотистые и серебристые цепочки, в большом обилии протянутые между изогнутыми,параллельно идущими относительно друг друга длинными рогами на манер шнурков в кроссовках или деревянных верёвочных мостиков через каньоны, тихонько позвякивали всякий раз, как она делала малейшее движение. Отчётливый розовый румянец на щеках выглядел так же глупо, как и выкрашенные в ярко-синий веки и сильно вышедшая за контуры тонких губ помада. В общем, всё как и говорила Лиза — коза размалёванная. — Да-да, я тоже рад тебя видеть, — быстро отстранился Фрэнк и вновь улыбнулся. — Бесси, знакомься, это — Тейлор. Тейлор, это — Бесси, студентка. Я тебе про неё рассказывал. — Рад знакомству, — ответил я, стараясь звучать максимально доброжелательно, что было достаточно сложно, если учесть, что она только что облапала любовь всей моей жизни и обдала мой чувствительный нос такой резкой волной парфюма, что я позавидовал тем, кто был в масках. — Фрэнки, спасибо тебе! Я так рада, что ты решил провести для меня экскурсию! — сказала она, лишь на секунду задержав на мне равнодушный взгляд. — Чего не сделаешь для рейтинга! — Что? Дверь за ресепшеном открылась, как мне показалось, очень картинно и пафосно — потому что всё происходящее дальше выглядело очень картинно и пафосно —, и из-за неё вышла персикового окраса крольчиха в белом медицинском халате с фонендоскопом наперевес и доской-планшетом в лапах — типичными докторскими регалиями, предающими важность образу. Только красной дорожки ей не хватало. За ней с камерой наготове семенил, будто крался, молодой лев со стриженной гривой, из-за тонкости стана и малого роста казавшийся женственным и слишком юным (в хорошем смысле этого слова). Что-то меня понесло на котиков… Завидев камеру, Фрэнк весь встрепенулся, выпрямился и придал морде добродушное, но уверенное выражение. И тогда-то до меня дошло, зачем он напялил на себя мою оверсайз одежду: хотел соответствовать образу добродушного богача, близкого к простому народу. Наверное. Я не спрашивал. — М-мистер Веллингтон, — обратился милый львёнок к Фрэнку, немного заикаясь. — С-спасибо, что разрешили мне поснимать вас… это моя первая практика, я н-немного волнуюсь… — О, дорогой мой, ничего страшного! — рысебарс ободряющего похлопал практиканта по плечу. Его голос также претерпел некоторые изменения — стал более глубоким и выразительным, будто он повзрослел лет этак на двадцать и вот-вот запоёт оперу. Несмотря на то, что ростом он был гораздо ниже всех здесь присутствующих, смотрел он на парнишку, что называется, сверху вниз. — Мы, Веллингтоны, всегда трепетно относились к вопросам образования. Ужасно, когда у несчастных студентов нет возможности пройти практику! Так… думаю, можно начинать. — Отлично, спасибо! То есть, да, вы абсолютно правы! Так, сначала небольшое интервью для вступления. Готовы? Начали! Мистер Веллингтон, правда ли, что… — Отойди, ты что, не видишь? Фрэнки даёт интервью! — цыкнула на меня размалёванная коза. — Замечательно, — процедил я сквозь зубы громче, чем мне хотелось бы. Один только её голос заставлял меня на стенку лезть от бешенства… Следующий час выдался очень скучным и неопределённым. Зайчиха-крольчиха, оказавшаяся главврачом, водила нас вперемешку со студентами по кабинетам, и к концу «экскурсии» мне казалось, будто я прослушал медицинских лекций на несколько курсов вперёд. Ушастая болталка расхваливала свою больницу, будто грант выпрашивала; студенты таращились на врачей и делали вид, будто что-то понимают; Фрэнк кривлялся где-то на фоне, пока лев-репортёр фиксировал на камеру каждое его движение и ловил в блокнот каждый его чих; Бесси то суетилась рядом с Фрэнком, о чём-то с ним хихикая, то подходила к прочим студентикам и хвасталась тем, что она лично знакома с самим Фрэнком Веллингтоном, старательно притворяясь, будто меня нет и никогда не было. Ну, а я старательно пытался игнорировать испепеляющие взгляды семенящей за нами овцы-старушки, что увязалась за нами с середины экскурсии и пыталась опознать во мне кандидата на отчисление. К концу экскурсии, однако, я желал, чтобы она длилась вечно, и дело было вовсе не в полезных лайфхаках о правильной чистке клыков, когтей и копыт или об уходе за мехом. Краем уха, разглядывая разложенные в одном из кабинетов хирургические инструменты, я услышал, что финальной точкой в нашем больничном путешествии будет больничный морг. И я не был уверен, что готов к этому. Даже мой сон как-то поблёк, потускнел, и казался мне… сном. Самым обычным. Ну, подумаешь, покойница приснилась. Подумаешь, ходил во сне и орал, как резаный. Со всеми бывает. Нервы. Во всём виноват компьютер. Одно дело — сон, совсем иное — не сон. В логике мне, конечно, не откажешь, но, если серьёзно… я ведь никогда в жизни не видел живые трупы. Да и мёртвые трупы тоже. Если только не считать случая, о котором речь пойдёт немного позже, но и тут можно поспорить. Положим, сон был настолько реалистичен, что реальности я мог уже не бояться, пусть это и не так. Но как Фрэнк себе это представляет? В чём заключается его игра? Неужто он надеется, что экскурсоводы вдруг ни с того ни с сего покажут толпе студентов важные улики по делу об убийстве? И вообще… откуда такая уверенность, что именно здесь мы найдём то, что нам нужно? С каких пор улики хранятся в больницах? Насколько я помню из лекций приглашённых на урок социологии полисменов, жертвами насильственной смерти занимаются судмедэксперты в специальных бюро… вашу ж мать, почему я так поздно это вспомнил! А Декстер, зараза, и не подумал об этом. Как сын полицейского мог не знать про такие вещи?! Сыщики хуевы… Но выцепить Фрэнка из лап журналиста с гомосексуальными наклонностями (рыбак рыбака…) и сексуально распущенной козы, дабы поведать ему о своих мыслях, я не успел: пока я, погружённый в свои мысли, пялился на инструменты, студентов повели в конечный пункт экскурсии. В морг. Нагнал Фрэнка и его отряд иждивенцев я, когда любознательное зверьё уже обступило полукругом операционный стол, загораживая своими спинами нечто неприятное. В ведущих в морг дверях я столкнулся с Бесси, в спешке выбегающей из помещения куда глаза глядят с удивительной для существа на столь высоких каблуках скоростью. Как оказалось, лифт не ходил до подвального этажа, этим и была обусловлена моя задержка — я полжизни пытался найти на панели несуществующую кнопку. Стоило огромной металлической двери за мной закрыться, как огромная толпа вокруг стола встрепенулась и исторгла из себя лихорадочного озирающего Фрэнка. — Ну и где тебя черти носили? — обратился он ко мне и встал рядом со мной, скрестив лапы на груди и устремив взгляд в спины постигающих азы прикладной некромантии студентов Вау. Оказывается, в процессе подпитки своего эго актами самоутверждения за счёт восторгавшегося каждым его словом и движением юнца-корреспондентика он не забыл про то, что взял меня с собой! Достойно уважения. — Все черти — здесь. Наблюдают за расчленёнкой. Напомни, с каких пор «проверить улики» и «устроить самопиар» это одно и то же? Это и есть твой план? Будущие врачеватели рассеялись по всей комнате, собравшись в группки и о чём-то шёпотом переговариваясь. Те, что поумней, увлечённо разглядывал сосуды и колбы с материалами для анализов, в описание которых мне даже вдаваться не хочется; любители практики брали в лапы всевозможные вымазанные в засохшей крови медицинские инструменты — пилы, косторезы, молоточки и ещё что-то — не силён в медицинской терминологии, увы. Особо любопытные пытались открыть ячейки с телами усопших, самые дотошные листали папки с отчётами. Заучки же не отходили от операционного стола и с сосредоточенными мордами наблюдали за до смешного толстым и низким клыкастым хряком, который ворковал над трупом, как над любовницей, что-то невнятно мыча себе под нос. Когда мой взор напоролся на него, он как раз зачерпывал урину из мочевого пузыря гротескно раздутого, изрядно подгнившего и покрытого трупными пятнами бедолаги-барсука с аккуратно разрезанным скальпелем лысым брюхом. Больше я, во избежание приступов дурноты, туда старался не смотреть, и не только я — некоторые особо слабонервные будущие представители белохалатого ордена, дабы отвлечь себя от творившегося на столе перформанса, сверлили глазами белую плитку, снедаемую плесенью и казавшейся грязно-серой из-за тусклого света люминесцентных ламп, гул которых действовал на нервы. Как всё это напоминает притчу о литераторе, художнике и счетоводе в Венеции… В общем, атмосферное место этот ваш морг. Только не для меня. — А ведь когда-нибудь и мы на этом месте окажемся. Как это… поэтично. Глубоко. Злободневно. Я определённо должен написать про это эссе... — тихо сказал Фрэнк, уставившись на патологоанатомический процесс. — Ты меня вообще слушаешь? — Стою, слушаю, стою и слушаю. И желаю, чтобы ты прекратил цитировать Шекспира. Это такая пошлость, честное слово. Считаю, что Шекспир в современном обществе — это моветон… — Фрэнк! — я пихнул его локтем, чувствуя растущее в себе раздражение. Обычно меня глубоко умиляло, когда на Фрэнка вдруг находило это состояние, в котором он пускался в пространные монологи и дискуссии с самим собой, но тогда слишком велико было моё беспокойство. В эти моменты он проговаривал довольно занимательные мысли из области философии, политики, литературы, искусства — из жизни, в общем. Он не замечал ничего вокруг себя, и даже если ты пытался поддержать разговор на поднятую им тему, отвечал нехотя и невпопад, и то через раз. В такие мгновения я чувствовал себя пассией интеллигентного и почитаемого аристократа — так же хлопал глазами и делал вид, будто что-то понимал. И, пользуясь отвлечённостью моего Фрэнки, не боялся лишний раз положить лапы ему на колено или на лапу, потрогать его мягчайший мех, положить голову на плечо или просто поглазеть. Всё равно он всего этого не замечал, а если и замечал — не реагировал. Да и было бы на что реагировать. Что, мне уже и друга коснуться нельзя, не замаливая потом этот проступок ночами напролёт? За лапу на колене ещё никого в ад не ссылали… ну, в библии, по крайней мере. Если верить святым отцам из моего прихода. Он закатил глаза и вздохнул. — Да слышу я тебя, чего раскричался! — крикнул он гораздо громче меня. — Что, план тебе? Мой план вот-вот придёт в исполнение. Видишь тех очкастых у операционного стола? Они отвлекают этого борова своими расспросами, пока вон те салаги шерстят документацию. А видишь того доходягу? — он кивнул в сторону морозильных ячеек. — Это что, зебролис? Неважно, paternoster с ним. Он ищет нашу чешуйчатую семейку. Видишь? Знаки мне делает. «Знаки явились, чтобы поведать нам о»… так, нет, не то. А вон те, у чудо-баночек, донимают старую пизду вопросами. Та ещё шваль, на самом деле. Я её студентам практику нашёл, а она на меня всё равно как на говно последнее смотрит. Всё? Успокоился? Достаточно планно…? То есть, плановито? Бр-р, бредятина в голове, формалином, что ли, надышался. Я хотел сказать, достаточно ли ты постиг мой замысел? То есть, в достаточной ли степени… ты меня понял! Так, а эти… не знаю, что они делают, да и не важно это. Сейчас будет самый ответственный момент. И раз, и два, и… КУ-ЛЬМИ-НА-ЦИ-Я Он щёлкнул пальцами и задрал голову, прикрыв глаза. Ничего не происходило. Только студенты занимались своими студенческими делами да хряк, судя по звукам, пилил какую-то кость. — Фрэнк? — я аккуратно положил лапу ему на плечо. — Не самое лучшее время для театральных уп… — Тс-с! — шикнул он на меня, не переменяя пользы. — Я же сказал: антракт! Нет, не антракт… — он открыл глаза и нахмурил лоб. — Что я там сказал? Вдруг неожиданно стаей бешеных птиц-мутантов взревела пожарная тревога. Все встрепенулись, как по команде, и, побросав все свои дела, стали суетливо переглядываться, словно ожидали, кто что предпримет. Случайный зритель сего «спектакля», устроенного Фрэнком, заключил бы (при умении мыслить и анализировать), что стадный инстинкт в нас был силён. А я знал: Фрэнк спланировал всё чертовски удачно. — Первый этаж в дыму! Все на выход! — прокричала Бесси из-за открытых дверей. Я и не заметил её отсутствие. К моему неприятному удивлению, она была права. Потянув носом воздух, я учуял, что где-то действительно горело нечто пластмассовое. Запах был очень слабым — не уверен, что другие могли его почуять, но мой нюх не проведёшь, как бы сильно ни вонял формалин. Неужели судьба обернулась так, что план Фрэнка совпал с разгулом огненной стихии? Какой злой рок, какое страшное совпадение… Все ринулись к выходу. Все, кроме нас с Фрэнком. — Там правда что-то горит. — Шепнул я ему на ухо обеспокоенным голосом. — Разумеется, друг мой. Мы подожгли урну в туалете. — Шёпотом ответил он мне. — Спрячься за столом, а то этот спалит! Под «этим» он имел ввиду доктора-кабана, который из-за своей тучности вынужден был ждать, когда поток студентов пройдёт чрез двери и освободит ему путь к спасению. Наконец, помещение было очищено от посторонних туш. Я торопливо вышел из-за столика, на котором лежал наполовину препарированный барсук, и подошёл к Фрэнку. Мои нервы были напряжены, я каждые секунды три бросал на входную металлическую дверь обеспокоенные взгляды — боялся, что кто-то зайдёт и застанет нас за осквернением трупов, хоть мы ни к чему и не приступили ещё. — Хоть для чего-то Бесси сгодилась, не зря её столько терпел, — промурлыкал себе под нос Фрэнк, подойдя к ячейкам с неприятным содержимым. — В записях ничего путного нет, нужные нам документы в архивах, но мы и без них обойдёмся. Ребята разведали, где лежат наши дракоши. Пятая, шестая, седьмая ячейка. Ну, чего зря стоять, пошли открывать, пока не вернулся никто! Я застыл на месте. Колени подрагивали мелкой дрожью; что-то такое вот поселилось в груди, то ли паника, то ли страх, то ли всё, что впереди. В затылке будто скопилось напряжение. Мне всё ещё было боязно, что кто-то зайдёт… а ещё страшнее было вновь увидеть Вейлин. Вейлин из сновиденья. Ясное дело — вряд ли она залезет на крест и начнёт истекать реками крови, стоит нам открыть камеру с её телом, но всё же… трупы — не то, с чем я привык иметь дело. Особенно если эти трупы жертв загадочных убийств. И если они являются тебе в кошмарах и заставляют ходить во сне по дому, как психа. Иногда выйти из зоны комфорта это, конечно, хорошо... но не в этом случае. Фрэнк будто и не замечал меня. Он открыл нужную ячейку и выдвинул накрытый белой простынёй столик. И вот слетел белый покров, и явился мне мой кошмар наяву… Вейлин Дестракардо предстала нашему с Фрэнком взору. На наше счастье, глаз она не открыла, реки крови не извергала, ничего не шептала, признаков жизни не подавала. Потому что глаз не было. Потому что язык вырвали. Потому что от плоти остались лишь жалкие остатки. Легче от этого не стало. Мы с двух сторон подошли к столику. К горлу подкатила тошнота, закружилась уже привычно голова, но я не мог отвести взгляд от обезображенного тела. Некогда дракон, прекрасное и величественное создание, превратился в груду пожелтевшего от гнили мяса с чёрными прожилками — по-другому и не описать. До того мне сделалось дурно, что помню я лишь общую картину да некоторые выцепленные брезгливым глазом детали. Помню, что не было крыльев — лишь торчащие обрубки. И вот загадка: лишил ли её крыльев жестокий убийца, пожрали ли их черви, гниения вестники, или сами доктора удалили их удобства ради? Помню и разодранную шею, пришитую к телу, и обезображенный череп, лишённый щёк, большей части зубов, глаз, мозгов. И швы. Швы, швы, много швов, без которых тело, вероятно, просто распалось бы на куски. А ещё… — Как… много порезов, — подметил Фрэнк. Я вздрогнул, выйдя из оцепенения. Оказалось, что я снова зажал хвост меж задних лап и нещадно сжимал его передними. Но мне не было до этого никакого дела — не свалился на пол в соплях, слезах и блевоте — и то хорошо. Меня напугал Фрэнк: выражение его морды растеряло всякое напускное актёрство, и выражало… не страх. Зрачки его расширились, прикованный к покойнице взгляд излучал некое благоговение. Созерцание мертвечины привело его в состояние возбуждения. На объект моего отвращения он взирал чуть ли не с вожделением — это-то меня и пугало. — Да, пожалуй… — ответил я, переведя взгляд обратно на обезображенную драконицу. И действительно, всё тело было покрыто едва заметными порезами. Они были такими тонкими, что их можно было бы и не заметить при беглом осмотре. Если же присмотреться внимательней, то обнаруживалось, что эти широкие тонкие порезы, похожие на рыбьи жабры, покрывали всё тело идеально ровными рядами. Задние и передние лапы, грудь, живот — всё было иссечено этими параллельными горизонтальными линиями, расположенными на одинаковом расстоянии друг от друга. Выглядит как испортившаяся рыбная нарезка. Никогда больше не буду есть рыбную нарезку… — Чёрт, а это что? — спросил вдруг Фрэнк. Его зрачки пришли в норму. — Где? — Вот, на запястьях. Неужели это… — Стигматы. — понял я, переведя взгляд на драконьи руки. На обоих запястьях было по большой дыре от гвоздей. Сразу вспомнились картины распятия Иисуса Христа, такие разные, но такие одинаковые: обнажённый лев висит на грубо сколоченном деревянном кресте, склонив увенчанную терновым венцом голову набок. Грива слиплась в кровавые комья, морда отражает нестерпимые муки, глаза обращены вверх — к Господу, вероятно —, видны лишь белки. И непременный атрибут — приколоченные к деревянному кресту ладони, обязательно ладони. Ложь! К кресту прибивают запястья. Какая суровая практика привела меня к этому выводу… Стигматы были и в районе икр. Вывод напрашивался сам собой… — Ладно, окей, ты был прав. Это похоже на распятие. Рискну предположить, что это и есть распятие. Это какая-то… не знаю. Это нездоровая херня, Тей. — Сказал Фрэнк, не отрывая взгляд от тела. — Это что-то ненормальное. Хедли — еблан! Что это за порезы вообще такие? Пытки какие-то? Или так, по приколу? Гадство какое, блять! А Декстер… ладно, прости, зря суету навожу… Как я и боялся, из-за дверей раздался чей-то крик. — Пошли к чёрту! Я его в кредит брал, он дороже всех вас стоит!.. Не успел я как следует осознать всю скверность ситуации, как в комнату вбежал пёс в форме медбрата, протаранив на бегу дверь грудью. Нежданный посетитель, страдая от суровой отдышки, кинулся было к одному из множества столов, но тут его взгляд пал на нас. Потом на истерзанный труп. И снова на нас. А затем начался мыслительный процесс, я услышал иллюзорный звук вращавшихся в его башке шестерёнок… Гость недобро свернул полоской желчных глаз (на морду была повязана медицинская маска) и нахмурил то, чему полагается быть бровями, и я сделал два вывода. Во-первых, это койот, а не пёс — только койоты обладают такими жёлтыми глазами… хотя койотов я видел в основном лишь в фильмах для взрослых. Во-вторых, всё кончено. Всё. Кончено. Лишь эта мысль звучала, вопила, рождалась вновь и вновь в моей нерадивой голове в тот момент. Будто мою черепную коробку изнутри обклеили сотней мониторов, и они все разом выдали критическую ошибку. Я до боли сжал свой хвост и пытался придумать, как лучше падать на колени, чтобы только этот койот никому ничего про нас не рассказал, но голова наполнилась ватным страхом. Псовый псового ведь всегда поймёт, да?.. Я забыл про Фрэнка, про Декстера, про трупы, я готов был пойти на что угодно, лишь бы выкрутиться. Хорошо, что всё произошло за доли секунды, иначе бы я спихнул всё на Фрэнка… — Какого хера?! — Раскатисто и громко крикнул койот низким хрипловатым голосом. Обычно, признаюсь, голос койота вызывает у меня эрекцию — ради этого, кстати, я и смотрел «фильмы» с койотами (прошу прощения за моменты ностальгии), но в данном случае этот голос вызывал у меня лишь обильное потоотделение и желание сдохнуть. Одно дело смотреть, как койоты имеют лисиков (в прямом смысле), а совсем другое — ощущать, как койоты имеют тебя (в переносном смысле). — Каюсь, каюсь, нас переиграли и уничтожили, — спокойно произнёс Фрэнк, медленно и плавно двигаясь в сторону койота. — Никто не должен был нас тут засечь, а ты взял и засёк. Каков умница. Очевидно, ты не разумеешь цели нашего визита и думаешь, к кому же нас причислить, к ничтожным ли ворам или же к кощунственным осквернителям. В любом случае… — Завали пасть, пиздабол херов! — взвизгнул койот так, что я непроизвольно прижал уши, а поразительно спокойный Фрэнк вздрогнул так, что мех дыбом встал. — Мне плевать, зачем ты здесь! Пусть охрана с тобой разбирается! — Ну к чему весь этот шум, если можно решить всё, так сказать, чинно-благородно? — продолжал Фрэнк как ни в чём не бывало. — Уверен, ты, разумеется, знаешь, кто я таков, и понимаешь, что я могу способствовать твоему, так скажем, материальному благополучию, в некотором роде… — Да, я знаю, кто ты, — грубо перебил его койот. — Ты — обычный мажор, который считает, что ему всё дозволено. Что, раз твой папочка скупил половину города, так тебе теперь всё можно? Мы тебе всё с лап спустим и ещё под хвост поцелуем? — тут койот подошёл к Фрэнку почти вплотную и глянул на него сверху вниз, как на ребёнка, ибо разница в их росте была колоссальна. — А вот хер-р тебе в рыло! Подавись своими деньгами, мразь капиталистическая! Как думаешь, что будет, если все вдруг узнает, что веллингтонов сынок оскверняет трупы и подвергает опасности пациентов? Куда покатится твоя хвалёная репутация? Я готов был расплакаться. Я ощущал себя донельзя жалким созданием. Я. Я яяяя… Койот глядел на невозмутимого Фрэнка вызывающим взглядом суженных в презрении глаз и, кажется, совсем забыл про моё присутствие. Я рассудил, что, если бы я тихонько попытался прошмыгнуть на выход, этот анархист, упивающийся победой пролетариата над капиталом, меня бы даже и не заметил, но в действительности же дело приняло оборот совсем скверный. С неестественной быстротой Фрэнк урвал со стола скальпель и полоснул им койота по животу, только серебристое лезвие блеснуло люминесцентной молнией. Койот схватился за живот и отпрыгнул назад, повалив столик с инструментами и завалившись на спину сам. Всё сопровождалось чудовищным грохотом. Раненый зверь отчаянно отползал назад и пытался встать, хотя рысебарс за ним и не гнался. Вместо погони ступивший на путь насилия кот стоял там же, где только что стоял койот, и взирал на происходящее тупым и растерянным взором, будто не осознавая, что произошло. Скальпель выпал из его дрожащих лап и коснулся пола со слабым, как бы сожалеющим звоном. Как понять «сожалеющим звоном»? А я сам не знаю. Просто мне показалось, будто скальпелю было жаль, что дело дошло до насилия… господи, на что я трачу буквы. Койоту удалось встать, и он рванул к выходу. Всё это произошло в мгновение ока, я даже испугаться толком не успел, но успел осознать, что если этот зверь перешагнёт за порог — обычным выговором нам не отделаться… — Стой! — крикнул я не то просьбу, не то мольбу, не то просто отчаянный клич. Я ни на что не надеялся, ни на что не рассчитывал, но и промолчать не мог, ибо горло полонил истерический крик. Я снова стал задыхаться. Снова не хватало воздуха. Снова начало темнеть в глазах. Снова ужас обуял мой дух и плоть мою… А койот остановился в шаге от дверей. Просто встал как вкопанный, упёршись в двери обтянутым маской носом. Даже лапу от живота он отнял, и на пол закапала редкая кровь — Фрэнк, на наше всеобщее счастье, нанёс поверхностную рану, лишь оцарапав кожу. И вот прошло десять секунд, а потом и все тридцать. Я передумал задыхаться и падать в обморок, в глазах прояснилось так, что я даже смог разглядеть дыры на халате койота со стороны спины — упал он прямёхонько на инструменты. Фрэнк вышел из оцепенения и хмурил брови, ожидая развязки, а койот всё не двигался и стоял в стойке «смирно», хоть в караул ставь. — Чувак? — подал голос Фрэнк. Ноль реакции. Странное дело… моя душа, растеряв надежды на положительный исход, металась в невыразимой панике и питала мой разум страхом, но тело вдруг сделалось покойным. Пульс упал до нормальных показателей, задние лапы налились свинцовой тяжестью, веки стремились сомкнуться; захотелось присесть, а лучше прилечь и поспать минут двадцать… а лучше часиков восемь… — Вы… не расскажете про нас? — спросил я по прошествии минуты-полторы. Койот медленно развернулся, и я ужаснулся. Порез на животе немного кровоточил и промочил халат, но не это было страшно. Глаза. Они потухли. Яркие глаза токсично-жёлтого цвета померкли, потухли, подёрнулись тонкой белой плёнкой и стали то ли серыми, то ли бледно-зелёными, то ли ещё чёрт разбери какими. Невозможно было поверить, что за столь короткое время такие красивые глаза, которые готовы были утопить нас с Фрэнком в океане презрения к классовому неравенству, подёрнулись таким мертвецким равнодушием, растеряли всю жизнь. — Да… да что с тобой не так? — растерянно вопросил Фрэнк, подойдя к койоту-зомби. Тот даже не глянул на него. Его взгляд был устремлён… на меня. — С вами всё в порядке? — спросил я, наконец. — Так точно. — Ответил он голосом столь же мёртвым и равнодушным, как и его взгляд. — Тогда почему… ты так смотришь на меня? — Жду ваших приказов. Голова закружилась так, что мне пришлось примоститься рядом с Вейлин Дестракардо. Происходящее напоминало мистический сюр, дурной хоррор, сон, наваждение и просто какой-то пиздец. Да, пиздец — наиболее уместное тут слово, хотя кто-то может сказать, что так выражаться — очень нелитературно. Впрочем, мне и не говорили писать литературу. Мне было велено написать, как всё было. А было всё очень непонятно и жутко. И плохо. На меня накатила сильнейшая усталость, валившая с лап и мешающая думать. И тошнота. И не знаю, что ещё… я не очень помню, приходится многое додумывать. — Тогда… не смотри на меня так. И… уйди. Прошу, просто уйди… и ни слова про нас! — сказал я, отвернувшись к стене и согнувшись. Мне казалось, будто меня вот-вот вырвет. Послышались медленные шаги и скрип двери. В нос с новой силой ударил запах формалина и американской медицины, сонливость боролась со рвотой. — Стой, вернись!.. Тей, скажи, чтоб вернулся! Пусть вернётся! — Вернись! — крикнул я, не понимая, зачем Фрэнку понадобился койот, которого он чуть собственнолапно не зарезал. Крик получился таким тихим, что я не был уверен, был ли я услышан. Дверь вновь скрипнула, но я не обратил на то никакого внимания. Мне было уже всё равно. Силы покидали меня, и я хотел лишь одного: чтобы всё закончилось, чтобы был покой, чтобы кончился этот кошмар и жизнь потекла своим привычным чередом. Чтобы спать. Чтоб было, как я мечтал весь учебный год: я, Фрэнк, Сан-Франциско, платоническая любовь и добродетель Бога. И никаких происшествий и оказий, никаких убийств и трупов, никаких зомби-койотов и мистицизмов. — Тей, раз уж он таким послушным стал, пусть расскажет нам всё про этих Дестракардо! — Отвечай… на его вопросы… — вполголоса проговорил я, чувствуя всё нарастающий упадок сил. Дальнейший диалог я помню как… в масле. Как сон во время драматического спектакля. — Так точ… — Вейлин Дестракардо. Какова причина её смерти? — Потеря крови. — Это точно установлено? Никакие другие версии не рассматриваются? — Нет. — Что бы ещё спросить… а! Что это за порезы по всему телу? Чем это её так? — Глубокие ровные порезы были нанесены неким тонким лезвием. Возможно, хорошо заточенным ножом… — Да-да-да, я так и понял. А... что обо всём этом думают судмедэксперты? — Это убийство. — Да знаем мы, болван! Я спрашиваю о… ну, сам понимаешь — обстоятельства, мотивы… подозреваемые? Что говорят доктора, что в полиции слышно? — Никак не могу знать. Доктор Морган сказал: ревность. — А полиция что говорит? От шерифа что-нибудь слышно? — Не могу знать. — Всё, свободен. Уходи и забудь нас. Тей, скажи… чёрт, Тей! Что с тобой опять творится?!.. Тем временем силы совсем меня покинули, и я безвольным слизнем сполз со стола прямо на пол, будучи не в силах ни стоять, ни шевелиться. Я пытался позвать Фрэнка на помощь, но, прошелестев что-то губами, едва не потерял соединение с этим миром. Последнее, что я видел — склонившаяся надо мною рысебарсья морда, подёрнутая слепящим люминесцентным нимбом. Затем всё потухло, как далёкое-далёкое видение. Вот так я и умер.
