Utatur amor, occidere in animo – используй любовь, убей разум

Воин никому не верит. Воин лишь предан своему предводителю…которого еще не нашел.       Вера и преданность — разные вещи, буквально противоречивые, как черное с белым, им опасно смешиваться, потому что результат серым непонятным пятном останется.       Вера подобна строящемуся ручью, бежит по венам, разливается теплом и доверием, греет холодными ночами, когда ты сидишь на земле, а вокруг тебя сотня злейших монстров. Их лица искажены, тела уродливы, они вселяют страх и не дают здраво рассуждать, приковывают к одному месту, без возможности двигаться дальше. Имя этим чудовищам — мысли. Однако, вера во что-то или в кого-то, частично спасает, ты себя в руки другого отдаешь, водой разливаешься в сосуде, что тебя сохранит, убережет, и доверяешь самое дорогое — сердце. А сам остаешься без него, потому что веришь. Страшно ли это, настолько верить? Да, но какая разница, если без сердца почувствовать это ты не в состоянии.       Преданность подобна разрастающемуся огню, распаляет тебя, двигает к невозможному, но в теле бесчувственным прозрачным потоком ощущается, направляющий тебя в определенную сторону. И ты без вопросов за ним идешь, как на зов друга, как на песню сирены, о скалы разбиваясь, но за неведомой силой следуя. Имя этому потоку — постоянство выбора. Преданность — это безжалостный огонь, в который ты бросаешься, углем на земле оставаясь, пеплом на воздухе растворяясь, и завещаешь самое ценное — разум. А сам остаешься без него, потому что предан. Страшно ли это, настолько быть преданным? Да, но какая разница, если без разума понять это ты не в силах. Эти близкие противоречия, когда сердце и разум разным сущностям принадлежат, слепы по своей натуре и идут бок о бок с понятиями дружбы и любви, что точно так же глаз не имеют и в свои спутники избрали безумство.       Воин негодует, воин запутался, казалось бы, в синонимах, он морщится от противного дуновения ветра, ароматной пыльцой наполненным, и направляет поводья влево, в сторону неудержимого течения реки. Рассеченная губа вновь кровоточит, капля по уставшему и изнуренному лицу стекает, в прозрачную воду капает. Эта «капля в реке» — пустая надежда окрасить жидкость в алый. Воин движется дальше, лошадь с трудом копыта переставляет, фырчит обиженно на хозяина, но послушно его приказам следует, по колено в бурю заходя. Он один. Его одна капля ничего не значит. Поток прозрачен. Воин идет, но за ним кровавый след движется. Кровь не успевает растворяться в воде, красными полосами, разводами оставаясь в потоке. Воин идет, а за ним армия малая, что алую жидкость врагов и свою реке дарит, следуют за предводителем не потому, что верят, как матери, а потому что преданы, как отцу, что в смертельный последний за собой зовут. Они следуют за своим человеком в огонь, принимая его за властителя этой стихии, идут на думая, потому что разум ему свой отдали. Они с ним. Их кровь воду собой заменит в реке. Жидкость в оттенке бордо. И если «вера» нежно шелковую ленту вокруг глаз завязала, то «преданность» глазные яблоки приказала выколоть и слеп тот человек, что следует за кем-то. Но Хосок предводитель некоторого десятка человек, идет впереди и оттого весь ужас пути видит, ведь никому кроме себя не предан и все равно дальше продолжает нести свою тяжкую ношу, имени которой он не знает, по пути, который не ведает, к месту, что не обозначен на карте, с целью, что сердце, молчаливо сидит. Воин все еще продолжает свой путь с чистым разумом, что ни к чему не привязан и с бьющимся в груди сердцем, никому не принадлежащим.

***

— Не открывайте глаза, господин, — певучий и звонкий голос раздается где-то совсем рядом на границе сна и бодрствования, затекшее тело и не противится, лежит себе сонное и тяжелые веки не раскрывает, — солнце еще не вычертило круг, а скрыто горизонтом. Шерсть лисицы вздымается, изгибами проходится, а все потому что под покрывалом человек смеется, звучно и ярко уверенной нелепице, в которую так верит близкий соратник. — Ты слишком суеверен, мой друг, — истинно и без фальши, как-то тепло разливаясь по венам этого самого друга. Вопреки своим словам и скептическому настрою, человек все также лежит на бамбуковой подстилке, представлявшей лучшее ложе для любого странника. — Если встретить рассвет, то можно обрести счастье, ровно на семь дней, а далее потерять его из виду.       Сонный воин стягивает с себя теплые меха и с закрытыми глазами приподнимается, дает возможность холодному весеннему воздуху себя обнять и укутать уже в свою оболочку прохладной влаги утра. Рядом сидящий человек на дрожащие ресницы посматривает, еле улыбается, лучам солнца, что путаются в волосах война, что хоть и нехотя, но подчиняется дурацким желанием младшего. Чон Итэвону вот уже на днях исполнится двадцать один, но он вопреки всем осуждающим его не спешит к священной горе. Его заботит суеверие о восходящем солнце, но не трогает проклятие безработицы и отсутствие дара от старого дерева, как он любит называть «сухой коряги», потому что сидя вот так, около воина, что спросонья совсем страшным хищником не кажется, кулаком глаза потирая и ресницы, те самые на которые Итэвон так любовался, разлепляет. Младший смеется под восходящим солнцем, что сам увидел и теперь обречен на семь дней счастья и пять ненастья. Ему ведь особо не важно, что его настигнет через какой-то срок, он в приметы не верит, ему просто приятно знать, что с его предводителем все хорошо и он поспит еще пару минут под теплым покрывалом. Нет, Итэвон совсем не сентиментальный и конечно не влюбленный в своего соратника, он любит его и обожествляет, как своего брата, как того, кто с ним последний вздох разделит из пробитой насквозь груди, потому что он в него… …верит…он ему верен и эта вера, так искренне чиста, словно отношения ребенка к матери. Итэвон за Хосоком куда угодно, Хосок за своим младшим тоже, но только не ранним рассветом, потому что спать охота невыносимо, как глаза не три, все равно их продрать не получается, они слиплись словно медом, в составе которого не нектар, а насыщенная усталость, раздражение и сонливость. Хосок не сова, любит во всем систему и структуру, и если солнце даёт возможность вставать по закону света и тьмы, то Чон согласен этим правилам подчиняться. Он поднимается с теплого нагретого места, на которое сразу заваливается Итэвон. Хосок, как говорят, жаворонок, только натягивает кожаный жилет нехотя, медленно, дает себе фору на то, чтобы перед своими людьми предстать хотя бы на человека походящим, а не на сонную заспаную кошку. Как говорят, воин не может спать до обеда, он должен быть пунктуален и приходить на поле боя вовремя с первым лучом солнца на границе горизонта, становясь частью этого нового луча, провозглашая смерть противнику. И Чон готов блистать под лучами, но только желательно голый и желательно сиять где-то в мягкой постели с любовником, а знаете ли не в холодрыге на деревянной подстилке и с маленькой шубейкой на плечах. Хосок вообще любит ярче солнце быть, ослеплять своих врагов плотоядной улыбкой, а еще он любит, когда его походы не сопровождаются вводным словом «как говорят», потому что обычно после его малой армии, «говорить» не могут. Однако, в этот раз он готов простить народу такую погрешность и дать им возможность сказать:

…Как говорят, Чон Чонгук не сохранил и не уберег, доверенную ему омегу, и теперь находится в плену у снежного ирбиса.

…Наверное, он давно уже под снегом лежит, что ты меня об этом спрашиваешь, сдох он и вопрос решен…

…Я слышал, что люди говорят о том, что этот омега жив и добровольно под воина лег, а затем его Хосок по кругу пустил…

…Как говорят, этот парень «избранный» святым древом и наш новый владыка.

Восклик каждого в ушах звенит, чтобы больше никогда не раздаться, все болтуны замолкают, раз и навсегда, пока из рта сочится кровь отрезанного языка, покоившегося на белом снегу. Нет, все-таки Хосок «как говорят» не прощает.       Солнце уже полностью поднялось, освещает укрытую снегом землю, будто назло сонные глаза слепит. В них события двухдневной давности отражаются, где окровавленный главнокомандующий императорской армией по снегу ползет к дрожащему от страха омеге, тому самому, кому предстоит стать правителем Корё, тому самому, кто вершить судьбы людей будет, беря на себя отвественность, тому самому, про которого говорить больше не будут. Глаза закрыты — перед ними кровь. Глаза открыты — перед ним уголь и пепел того, кто был предан Императору, но свою миссию провалил, а также кровавое месиво того, кто верил и был полон надежд на светлое будущее. Поэтому Чон Хосок один. Никому не верит, чтобы мягкими снежинками его мертвое тело не было укрыто. Никому не предан, чтобы на коленях не стоять и слезы отчаяния от провала не лить. Ему нравится его жизнь, с поставленной и почти выполненной целью, ему нравится закрывать глаза и видеть триумф, чтобы потом их открыть и увидеть перед собой ровным счетом, тоже самое. Леденит душу лишь момент, когда перед ним белый ангел стоит, лишь тогда смелый воин чувствует страх, ощущает потребность верить в наилучшее и быть к кому-то по-настоящему привязанным. Но сейчас белой тени нет, лишь замерзший Чонгук на свои связанные руки дышит. Предводитель уже совсем бодрый, находящийся в прекрасном расположении духа, накидывает предложенный Итэвоном теплый плащ с меховыми вставками, бордовый цвет весьма будет рябить в глазах пленника, но это даже к лучшему, пусть его потухшие глазки вновь засиют, как-никак уважаемый человек при дворе. — Простите, уважаемый господин, сегодня мы не разбивали шатры, это было бы слишком муторно, если учесть наш быстрый темп похода, нам надо как можно скорее добраться до… — Сухой коряги. — младший на полном серьезе добавляет это уточнение, но взгляд обжигается о взгляд Хосока. Замолкнув на секунду, Чон переводит глаза и внимательно смотрит на поникшего война перед собой, он насмешки в голосе не уменьшает, это как само собой разумеющееся, как неотъемлемая часть речи победителя. — Именно, дорогой друг. Только наш гость благородных кровей и не знает такого жаргона, ему нужно объяснять, что тупая деревяшка, в народе именуемая никак иначе, а «священное древо» у него в столице называется красивым именем Вион.       Хосок морщится — Чонгук скалится, его помутневший от боли рассудок шепчет набор действий, противоречащий инстинкту самосохранения: поддаться вперед, попытаться выбраться из пут и ударить наглую персону перед собой. Командующему королевской стражи сейчас обидно быть привязанной к столбу собакой, вдали от своего хозяина… Тут правда с расстоянием накладки. У пса носовые рецепторы подсказывают, что его человек буквально рядом, не надо стирать ноги в кровь, ты лишь пару метров пройти на четвереньках и окажешься у костра, где хрупкий омега спит, но вот разум его за дальние километры влечет, он приказывает подчиняться лишь одному хозяину и имя ему — власть, а фамилия Ким Намджун. Главное лишь, чтобы этот парень со странными инициалами, на верную смерть в лице Чон Хосока его сославший, о нем не забыл, о своем верном слуге, что здесь себя по кускам разрывает, надежду не теряя, но все остальное утратив точно: гордость, сердце и главное меч. — Я знаю, что больно, понимаю, что не выносимо, когда избранный судьбой путь в капканах заводит, именно поэтому я ратую за то, чтобы мы сами себе собственные ловушки избирали, так хотя бы свалить на кого-то кроме себя за неправильный выбор будет нельзя, — голос ломается, колени подламываются, Хосок усаживается рядом с пленником и почти на ухо ему ядовитым и соблазняющим его к своей идее отравляет. Воин источает сочувствие и будто дает тебе личную карту твоей идеальной утопии, где ты больше не должен никому ничего доказывать. На чужом плече сжимается рука, Чонгук в глаза смотрит, в нем огонь ненависти горит, а напротив тихий бриз разливается. Глаза кажущиеся ранее зеленые, сейчас голубые и леденяще успокаивающие. — «Существует легенда, что раз в одну тысячу лет, Вион зацветает и это предвестник рождения помазанника Богов. Тот человек, который соберет в себе все дары сразу и станет великим правителем. Он принесет в мир покой и процветание. И от него пойдут новые потомки королей», — из уст в уста передаются эти слова народом, в ожидании нового правителя, вот уже тринадцать поколений, ожидает цветения, что сейчас в самом разгаре, — «Великое древо преподнесет земле такой дар, как новая династия, и серебро засияет вместо золота». — певуче и так красиво, часть легенды пропета, наверное эти слова несут в себе надежду на что-то новое, но таят в себе лишь неверие повествующего. — У этого омеги метка серебряный лотос, сомнений быть не может, что ты охраняешь истинного короля, — подавший голос Итэвон, стоит за его спиной и каждое слово впитывает, будто первый раз слышит. Он словно тень своего повелителя, вторит ему, говорит не сопротивляться своей скорой кончине. Холодный ветер ли колет кожу Чонгука или аура Хосока за секунду меняется, она вязким ощущением в груди отдает, словно за Чона другой человек говорит, будто это омега дурман запахом наводит, а не альфа в ухо шепчет. — Но неужели, ты, смелый воин Корё веришь, что омега, выросшая в деревне сможет править огромным государством? — Да, верю, — без секунды сомнений, без терзающих раздумий глава императорской армии выбирает верить.       Мысли — те же самые чудовища, сидящие в тебе. Чонгук выбирает верить и надеяться, потому что разум и сердце ему больше не принадлежат. Первое, (разум), отдал нынешнему правителю — Ким Намджуну, преданно ему в глаза глядя и смерть собственную идя. Второе, (сердце), подарил следующему правителю — Мин Юнги, доверяя вместе с тем и израненную душу, никак не зная, что с ней тот будет делать. И оттого слепо по пути судьбы идет, что предначертало ему дерево Вион. Если такова его воля, положить во имя великой цели одного сильного верой Чон Чонгука, значит так тому и быть, он будет дальше нести свою тяжкую ношу, именя которой Мин Юнги с меткой серебряного лотоса, вьющегося по руке, по пути, который к двору ведет, к месту, где новый правитель на трон законный сядет, с целью, что в сердце, молчаливо сидит. Воин сидит связанный на белоснежном снегу близ подножья гор с затуманенным преданность разумом, что повязан на исполнение воли Императора и еле бьющимся сердце, что теперь лишь одному омеге принадлежит. ***       Облака обитают на небе, такие далекие и прекрасные. Они белы, как снег на горе Най, они ее собой укрывают, оберегают, словно мягкая перина. Гора священна и лишь эти облака, единственные гости на удивительной земле, там им, чистейшим созданиям неба, лишь и место.        Чистота — олицетворение одной из главнейших из каст народов Корё. Священство, как слой общества, считается самым редким, но очень важным. Император уделяет много внимания религиозной части общества. Люди должны во что-то верить, священство, отлично это реализует. Людям, что Вион оказал честь и дал дар служить ему, считаются неприкосновенными, их персона оберегается в каждой деревне. В столице страны даже имеется особая школа, что воспитывает «цветы священного дерева», как их принято называть. В большинстве случаев, люди получившие такой талант служения высшей магии, выбирают остаться у подножья Най и отдавать дань уважения в мраморных церквях, где всегда царит умиротворение и благоухание ароматных цветов. Но есть и те, что избирают путь мучительный в исполнениях и, можно сказать, жертвенный. Сегодня похолодало. Гора Най, как и всегда закрыта белым полотном священных душ, всех прошедших обряд «посвящения». Тех, кто стал ветром, что колышет цветки священного дерева. Сегодня не стало теплее. Белая тень, скользит по пещерным коридорам, разливается в них, теряя свою структуру и вновь собирается воедино. Это прозрачное создание Небес, высшее существо этого мира и оно собой восхищается. Оно то, что погибло от холода в ледяных пещерах, то, что отдало свою чистую жизнь Виону, считаясь с того момента его единственными священными хранителями, как и десяток тех, кто пошли на смертельный обряд. Никто никогда после «посвящения» не возвращался, оставаясь там, на снежной вершине блаженства от связи с высшей магией. И в этом, действительно, нет потребности, все земное теперь чуждо, кается неродным и далеким. Не потому что «высшая магия» так ломает, а потому что сами люди тебя разрушают, не дают привязаться к чему-то. Нет связи ни с семьей, ни с любимым человеком. Белая тень не имеет ничего кроме себя и других таких же как он. Она одинока, ровно настолько, насколько совершенна и эта связь прямо пропорциональна. Сущность олицетворяется, собираясь по кусочкам и крупицам земных структур, обретает физическую оболочку. Белая тень становится… не человеком точно, но человекообразной формой, что ступает на обледенелые камни, касаясь хрупкой словно хрусть рукой о неровные стены пещеры, что резко обрывается. Юноша, лет двадцати трех (про крайне мере, такую оболочку он принял), делает шаг и попадает на мягкую и теплую траву. Сад священной горы прекрасен, столь же красив, что и обнаженное тело «белой сущности». Распущенные волосы, цвета снега, касаются ягодиц, привычно щекочут лопатки, но мешаются в глазах, ярко голубого оттенка. Сокджин шутит, что в них можно утопиться и парень согласен, только в них он предпочитает топить, беспощадно забирая душу утопленника с собой на гору. Холодное сердце из заледенелой воды, как побочное действие «посвящения», как неумолимое следствие жестокой жизни на земле обычных смертных. Если лед трещит, значит Тэхён поет, если лед тает, то Ким влюбился. Только вот река Неель, за последние года свое течение весной не возобновляла. Легкий белый халат накидывается на плечи, а белые длинные волосы собираются в высокий хвост, из которого исходит прозрачный пар. Шаг за шагом он приближается к назначенной цели, величественно покачивая бедрами, подобно принцам идет по травяной дорожке, чтобы потом сорваться на бег и броситься на шею любимому монаху. Только ради этого смеха Тэхён любит вытворять всякие глупости, строить рожицы. Этот смех, единственное, что родное и ценное есть у одинокого омеги. — Ты так быстро нагулялся? — Да, зрелищ сегодня было не много, мне быстро наскучило, — Ким накручивает на пальчик волосы и мило наклоняет голову, весь его тон это сплошное очарование маленького ребенка.       А сам вспоминает, как облаком маленьким перистым, скользит медленно по голубому полотну, дразнит Солнце, что его со своей территории хочет прогнать. Он любуется миром и красотой омеги, что закутан в тонкий плащ из шерсти, тот подрагивает от холода, периодически сильнее в тряпку кутается. Ему холодно не от зимних ветров, а от сквозняков в душе, что со свистом, там дуют. Облако ближе опускается, рассматривает точеное лицо, изумительный разрез глаз и губы бледно-розовые от температуры. Серебро его кожу бледную оскверняет, лилией вырисовывается, но это даже красиво и по своему завораживает. Весь этот хрупкий мальчик к себе влечет, угловатым изяществом фигуры и тяжелой судьбой. Пускай же сражается до крови, до боли, но ради своей священной цели, для которой был рожден. Тэхён не ангел, прокрайне мере не его, это участь Сокджина и оттого он свой взгляд переводит. Солнце сегодня властитель земель, делит Небо лишь с одним небольшим облаком, что смотрит сверху-вниз на двух сильных воинов. Сила одного в полной независимости от веры и преданности, сила второго обусловлена обратным — всепоглощающей надежде на счастливый финал этой сказки. Пускай же сражаются до убивающей злобы в душе, до радости пободы, но ради своих ценностей. Омега не ангел, но защитить их почему-то хочет. — Тэхён! — восклик пугает несколько полярных сов, благополучно спящих на близлежащих деревьях. Теперь эти птицы таращатся своими глазами-блюдцами на двух представителей священства, и по любому осуждают, ну просто не могут этого не делать. — Ты должен присматривать за Юнги и следить, чтобы он не попал в неприятности, новый правитель должен в целости и сохранности добраться до дворца.       Ким Сокджин это знаете, человек, что определенно сложно поддается описанию. И если в подробной характеристике забыть указать какую-то маловажную деталь, по любому будет этим недоволен и заставит хранителя сказок переписывать весь свиток. Ким Сокджин, гребанное совершенство, от кончиков белоснежных волос, до красивейших пальцев на руках.Ну знаете, тут вообще все красавички, а как же иначе, если, каждая частица тела, сотворена магией, каждая ресничка и вдох. Только вот в зеркале совершенство отражения своего никогда не увидит. — Он в целости и сохранности, хён, — спокойно изъясняется младший, поправляя чужой халат, разглаживая несущесвующие складки, по-детски, улыбается, — в плену у Чон Хосока. А больше новостей никаких. Совы со своими глазами-блюдцами в пролете, потому что Джин в немом жесте медленно открывает рот и столь медленно Тэхён шагает в сторону от него. Хищник целится. Хищник злится. Ему бы достать, этого мальчишку, что трупом про себя уже называет. Но воздухом в ладонях растворяется тело, Тэхён исчезает, голубыми глазами последний раз удостаивая разъяренного зверя. В них он любит топить своих жертв, но Ким Сокджин, как назло умеет плавать. Гребанное совершенство, в совершенно несовершенном мире. И вновь белая тень идет скитаться по жестокому миру, где Чон Хосок о любовь порежется, Чон Чонгук в красивом саду с лотосами утонет, а Мин Юнги одним рассветом на куски осколками рассыпется. Тэхён часть чего-то великого. Он часть Небес — облаком одиноким становясь, с другими душами скитаются по ясному полотну и глаголят волю Виона, в других народах их называют ангелами, но здесь, они невесомые белые перья в небесах. Насыщенно синий разливается в их несуществующих венах, прекрасный голубой меткой остается на их телах. Каста священства описывается двумя словами: «идеально одиноко», а ставить ли между этими частями запятую, решать уже тебе, новый хранитель легенды, ставшая былью для одного сильного омеги.