Utatur amor, occidere in animo – используй любовь, убей разум

      Ты светишься изнутри. Ты и сам есть солнце. Такое яркое и ослепительное. Настолько, что ты остаешься одиноким на бесконечном небе. Совершенных людей не любят. Но ты таковым себя и не считаешь, думаешь, что состоишь из сплошных недостатков. Однако, ты есть лучезарное солнце, самая удивительная звезда, на которую никто никогда ясным и долгим взглядом не посмотрит. Юнги — свалка талантов, которые он сам землей присыпает, но проблема в том, что грязь блеск не скрывает, а только подчеркивает. Юнги — обжигающее солнце, считает дни до своего затмения, может хоть тогда люди на него свои глаза поднимут.

***

      Место это вряд ли можно назвать домом, так, временное пристанище души, на время заблудшей в глубоких дебрях вдали от столицы. Здесь жизнь идет другим шагом. Не то чтобы она не бежит, скорее ползет или хромает на обе ноги, подстреленной жертвой бредет, не пойми куда. Цель деревни просто жить сегодняшним днем. Из планов на будущее — главное не сдохнуть зимой и единственное, что делается наперед, это сбор и сохранение скромного урожая в темных пещерах хребтов гор. Но запасание припасов, не кажется Юнги развивающимся мышлением его маленького клана, а лишь банальный инстинкт самосохранения. Окружение определяет наш внутренний мир, а внутренний мир, увы, никак на реальность в масштабных размерах не влияет. Только ты меняешься, создаешь эффекты бабочек, о которых возможно не узнаешь впоследствии. Юнги лишь сторонний наблюдатель в этой жизни, как тысячи и тысячи других. Он солнце, что видит все со стороны, но как с небосклона не рвется помочь другим людям, все равно спрыгнуть не имеет возможности, лишь уныло ночью за горизонт скрывается, чтобы наутро вновь наблюдать падение Олимпа. Так умирает желание помочь нуждающимся.       Если в нашей жизни есть что-то ценней и бесполезнее истории, то ее стороной никак нельзя обойти. История Юнги — это не великие летописи, это скудная страничка с надписью «родился. живет. дышит и много дерзит». Так и живет, без разнообразия и с утопленными в реке амбициями, хотя только ими жить он и может, только с мыслью о великом он просыпается, смакует стихи, которые внезапно в голове рождаются, картины рукой на песке написанные, вспоминает, а потом смотрит, как нечто прекрасное водой стирается. Какое сильнее чувство кислотой душу разъедает? То что в тебе что-то ценное медленно задыхается, хрипит или то, что наконец, обретя свободу, оно в других мыслях тонет, теряется, забывается и на мокром песке, больше не появляется, навечно частью воды становясь. История Юнги — прописная истина в одной фразе: «великое и закопанное под одиноким деревом на обрыве мечт», как и у любого другого человека. Он рвется вперед, забывая, что люди своим недоверием его на веревке к своей могиле привязали. Но Юнги все еще рвется, продолжает верить, что если с этого обрыва прыгнуть, то можно взлететь, если в море нырнуть, то можно найти то, утерянное на глубоком дне. Юнги, вересковую веревку не чувствует с края бездны смотрит, любуется и улыбается. Так еле выживает желание верить. Но так продолжает сопротивляться желание мечтать.       Его плеча касается теплая ладонь, тянет чуть ближе к себе, прижимает, так по родному к груди чужую спину, обвивая талию руками. Он всегда так. Он всегда такой. Не поймешь то ли в сторону от обрыва на твердую почву тянет, то ли с тобой летать жаждет. Юнги словно чувствует, как ветвь папоротника с руки друга обвивает его, растет и листьями кожу покрывает. В такие моменты, когда свет чужой метки перед глазами зеленым светом горит, внутрь пытаясь пробраться, чтобы излечить трещины в грудине, Мин вновь обретает веру во что-то великое. Магия, единственная, кто растекается у него в крови, он ее чувствует, молится Виону, благодарит. Но только вот он чужому огню поклоняется, не своему, что в груди должен быть заточен.       Магия Пак Чимина — цвет зеленой травы, той, в которой падаешь летним днем и смотришь на Небеса, это поток свежести, тяжелым днем исцеляющий. Он потомственный целитель. Любимый друг обнимает Юнги со спины, частью себя делится. Раны души не способный излечить, но рьяно к этому стремящийся.       Пак Чимин пахнет полевыми цветами. Пак Чимин живет ради спасения, в частности одного очень скрытного омеги, что любит с обрыва смотреть на бушующее море, разделяя момент на двоих. Он единственный, кто вместе с Мин Юнги желает помогать, верить и мечтать.       Смех заразителен, болезнью в легкие попадает и там остается, пока ветер с волосами играет, а друзья любуются Золотым морем. Там, на другом берегу далекая империя с двумя больными возлюбленными и легендой любви в духах хранящихся. Тут, на этом обрыве скромный клан с двумя мечтающими омегами и связанными руками. — Пойдем домой, отец приготовил рисовый хлеб, ты же его обожаешь… — оттягивая на шаг за собой, Чимин встречает сопротивление. Старший не хочет никуда уходить. Здесь спокойно. Там людно. Солнце же любит быть наблюдающими, но никак не участником. — А твой папа тоже будет? — Сегодня Чусок, праздник, конечно мы будем все вместе, скромная шумная орава детей и повернутых на правильности родителей, что может быть прекраснее, если я еще одного сумасшедшего под крышу приведу. Действительно, что может быть чудеснее сумасшедшего дома под предводительством великого знахаря. Легкий кивок спустя секунду, мечта вновь в глубь души, чтоб не достали. Юнги вынуждено улыбается на беспокойный взгляд друга, что разрывает теплые объятия и сразу же становится холодно. Без зеленого света перед глазами, без листов папоротника, что в тебе разрастается. Лицо морщится, тело мерзнет.       Семья Чимина — это семь поколений целителей и нет более почитаемой метки, чем зеленое мерцание на руке. (Кроме служителей великому дереву, конечно же.) Люди скорее врачевателей почитают, чем далекого невиданного правителя. Смешно, но весьма правдиво. Дар врачевания — высшая благодать Виона. Дает абсолютно все — еду, признание, деньги, но ограничивает лишь в одном. Выбор. Ребенка учат истине, приучают к соблюдению правил, без возможности выбрать свою личную правду. Чимин лишен мысли о возможных вариантах, а Юнги это исправить не в силах. Благословение великого древа — это слава, честь, данная семилетнему ребенку, пришедшего со старшим братом к могущественной магии. Смысл жизни, обретенный слишком рано становится зеленой цепью она левой руке, которую защелкиваешь ты сам. Чимин не выбирал, не умел и не знал. Чимин согласился, не ведая и не сопротивляясь. Теоретически, магия сама себя проявляет, катализатором является пыльца великого древа, как предполагают мудрецы. Официальной датой, когда человек с любого конца земли должен прийти за получением метки — двадцать один год. Но как показывает практика, это просто последний рубеж надежд на мерцание своего тела. Не все могут получить его, кто-то так и остается без личного звания на руке. Двадцать один год сомнений по поводу своего предназначения конечно же никто не ждет, люди приводят своих детей в совершенно разные возраста. Авось свезет и ребенка уже сейчас можно будет сбагрить по предначертанной профессии. И так с перерывом в два года люди собирают свои манатки и на телегах отправляются путешествовать с маленькими человечками, что были зачаты по ошибке. Конечно же для кого-то это формальность, как например, у Чимина. Семь поколений семья целенаправленно создает союзы только с высшей кастой под знаменем зеленого цвета. Тут хочешь не хочешь, а все равно врачом родишься. Да и друг Юнги вроде не против своей судьбы. Вроде… Талант начинается там, где выбор — перестает быть цепью. Юнги тащит себя с усилием, переставляя ноги, за самым хитрым человеком, живущем в этом клане, его лисьей улыбкой наслаждается, когда друг оборачивается, руку мягкую сжимает, доверительно протянутую. Юнги идет не по дороге в деревню за ним, а по пути с названием судьба, километры исчисляются болью, легкий перекус спустя тысячи шагов — поцелуй или объятия, награда в конце — смерть. Ему вроде как двадцать лет, вроде как уже почти скоро последнее день рождение, до момента пока народ окончательно увековечит статус маленького хулигана, как жалкое отродье без магии. В этом нет ничего ужасного, но противопоставление талантливому Чимину и вечно серьезного Юнги, подбешивает. А Чимин машет рукой проходящим детям, пока Юнги философствует, «зачем идти дальше», пока рука дергает вперед. Его знаете ли так бесит думать, особенно о таких возвышенных вещах. Но сегодня словно назло день такой. Весь наполнен скучными рассуждениями, насилующими мозг. А Юнги только поэтому себя девственником не зовет, тут просто никак не получается с таким огромным количеством половых актов над черной замечательной головкой. К сожаление, речь о той, что на плечах находится. Нет, не та, что хотела бы этого. Так зачем же? Потому что туда идет этот удивительно изворотливый целитель. Обреченный выбор для любого, счастливые моменты счастья для него. Юнги всегда хочется спросить и он ни разу в себе в желаемом не отказал: — Ну и зачем тебе все это? В ответ стабильно прилетает одно и тоже. Искреннее желание помогать и быть нужным не потому, что выбора нет, а потому что ты сам его совершаешь. Чимин свою цепь на руке в красивый браслет превращает, мимо восхищенных взглядов проходя. А вообще, омега с зеленой меткой просто хорошо умеет лить воду и затирать про нравственность и выбор. Ну как и Юнги. Только разница в том, что талантом вешать лапшу на уши, последний обделен. Если в скором времени придумают такую бумажку, на которой ты пишешь все свои таланты и уговоры принять именно тебя уборщиком в какую-нибудь мастерскую. Мину пришлось бы написать: «Не умею врать и знаете ли, это херово» Но вот у его друга… Юнги дает руки себе на отсечение, что у того будет целое сочинение на тему «Почему я драю полы лучше всех». Наверное, поэтому Юнги работу в деревне никак найти не может. Проблема ли в том, что он курице банально голову отрубить не может, ну потому что это живое существо, или все-таки проблема, что рубить все-таки умеет, но оказывается только правду-матку, да еще и так, что его за шкирку из мастерской выкинут.       Дети машут в ответ, этого омегу все любят, он много улыбается, часто раздает сладости и любит синяки лечить с улыбкой старшего брата, хотя таковым по сути не является. Они идут мимо сеющих семена земледельцев, на их руках поблескивает желтая метка, у кого колос пшеницы, у кого рисовые зерна. — Согласны ли они со своей судьбой? — разрушающий тишину мыслитель смотрит на свое пустое запястье и мрачнеет на глазах. Он вроде еще не вышел из этого философского состояния, когда в душе бушует мысли и ты считаешь себя гением. — Юнги, а куда ты идешь? — Чимин спрашивает это как само собой разумеющееся, вопросом останавливает Мина, — Что такого? Просто скажи куда ты идешь. — К тебе домой? — изогнув бровь омега все еще продолжает коситься на Чимина, а тот лишь серьезнее становится. — Это твой выбор? — Пак хороший друг, он разделяет с ним невзгоды и радости, и сейчас пытается сдержаться от колких замечаний по поводу мыслительного процесса Юнги. Ну потому что, не может он с корнем вырвать рассуждения своим едким «Какая тебе разница, чем они заняты и почему они продолжают работать на поле. Глупый старший, разве ты не понимаешь, что они этим на жизнь зарабатывают». Из хорошего Юнги еще не окончательно спятил, поэтому трепетную серьезность друга не разделяет. — Нет, конечно, это выбор моего мозга в альянсе с желудком, они сговорились и предложили наперекор твоему папе наесться мучного. Так что нет, я тут не причем. Все он и он, — пальцем оказывает на живот, а потом на черные локоны. — Мне казалось ты серьезно спрашиваешь. У меня было подготовлено на эту тему рассуждение, — Чимин закатывает глаза и тут же слышит свою же озвучку. — Агх, — чуть ли не постанывая, тянет омега и тут же уворачивается от подзатыльника, — Давно ли у тебя было настроение о чем-то подумать? — Думать значит лить воду на людей, не более. И это мой отдельный талант, в отличие от тебя, что только думает. — Мне нравится думать, дурной ребенок, но не нравится встречаться с последствиями размышлений. Так что твой великий разум хотел выдать на мой вопрос «зачем»? — Ты идешь ко мне домой, как факт, ты можешь не идти или идти другой дорогой. Какая разница птице, как лететь, утром или днем, если ей нужно лететь все равно в одну сторону. Мы все придем к одному. Все определяет направление и желание. Юнги не имеет первого, а второе, словно маленький птенец пытается клювом поймать. Вымученный стон вырывается из груди омеги. — Ты невыносим, Чимин, как можно так много болтать о пустой теме. Какие к черту птицы, мы к тебе домой кушать идем. Он издевается? Он определенно издевается, Пак в шоке замирает на месте с широко открытыми глазами смотрит на удаляющуюся спину. Не менее широко открыт его рот и если бы Мин увидел какой прекрасный овал образуют его губы, определенно бы пошутил про инородный предмет в ротовой полости. Юнги и Чимин лучший броманс на планете, и кто такой Пак, чтобы не исправить ошибку друга. Если он об этом не пошутит, это сделает сам целитель. — Я отлично целю от лишних мыслей, зайдем потом ко мне в шатер, там я вылечу тебя, заодно сам от этой ерунды избавлюсь. О, черт, не ухмыляйся так, Пак Чимин, ты Мин Юнги своей цепью вокруг шеи опутываешь, этого сладкого не лишаешь, но дьяволом на ухо лучшее решение шепчешь. Ведь старшему действительно последние дни трудно дышать от количества эмоций на каждый миллиметр тела. — Ты соблазняешь меня сейчас, друг мой? — Именно, умный хен. В отличие от тебя я не люблю задаваться вопросами, что не имеют ответы, но люблю когда эти мысли заменяются другими, более сладкими и приятными. Чимин рядом, он плечом Юнги «нечаянно» задевает, к себе заставляет голову повернуть, а потом пухлые губы в улыбке расправляет. — Приходи ко мне, мудрец, в шатер и познаешь другую истину, не мучаясь вопросами, — а сам за тонкую талию приобнимает. — Может ты меня и на звезды пригласишь посмотреть на овечьей шкуре? А потом ноги мои в стороны развести? — Юнги недовольно ворчит, руку хочет с себя спихнуть, а та лишь хватку сильнее делает. — Я развожу на близость лучше, чем глупые альфы фразой: «Ты и есть звезда». Так что мой подкат куда лучше, да ты и сам это знаешь, — ухмылка и ноль сомнений. И ведь действительно, этот человек может развести любого. Талант в совокупе с умом — это огненная смесь, что водой не потушить.       Чимин прав и в другом. Не думай и не мучайся. Так горят многие и будут так же правы. И ты как всегда согласен с ними, что истины глаголят, ты уверенно им киваешь, словно понимаешь о чем они говорят, хотя на самом деле тебе все это далеко. Юнги иногда кажется, шагая по неровной земле, что он один сопротивление земли встречает, что только ему Небеса его судьбы не открыли. Его жизнь — это сплошное удобство и достаток, кажется вроде заслуженно. Это ведь правда? Он заслужил жить хорошо и без страданий? Диссонанс сущностей. Одна высокая, другая низшая. Юнги надо избрать одну и мысли из головы пропадут. Высшая, что стремится к прекрасному в возвышенным ценностям, вторая плотскими желаниями соблазняет, ленью, похотью и злостью. Но он отчаянно в немой пустоше скитается. Потому что выбор — это не цель, а средство.       Они приближаются к деревне, выученный путь проходит мимо глаз омеги, но Чимин его больше из мыслей не дергает. На самом деле иногда хочется позволить себе роскошь в прямом смысле слова. Лишь богатые рассуждают. Лишь им дана возможность посвятить жизнь мыслям. Юнги относительно беден. Он не наслаждается раздумьями в широком саду, пока ему несут лотосовый чай, он в деревне, где надо работать, где он упускает свет весеннего солнца, распускающиеся почки цветов, не уловит дуновение впервые теплого ветерка и того самого аромата великих цветов Виона о новом правителе глаголящем вот уже двадцать первый год подряд. Зато прекрасно чувствует запах рисовых лепешек господина Пак. Что самое интересное именно отец Чимина заставляет весь клан собираться около их дома, пока заботливый, но крайне не любящий готовить муж-омега занимается уборкой последствий великих открытий в искусстве кулинара. Возможно, поэтому у Чимина врожденный талант что-то смешивать и готовить отвары, хотя наблюдая прямо сейчас, как грузный альфа на корточках гладит котенка вместе с детьми, Юнги сомневается, во-первых, в родстве своего друга и этого мужчины, а во-вторых не может ума приложить, как создавалась эта семья. Вот ведь незадача. Пока везде бушует патриархат, здесь в самой уважаемой семье деревни главенствует и управляет родственной кровью омега. Худой, не слишком высокий и почти всегда серьезным выражением лица. Вот ведь незадача и какое счастье, что из пяти детей младший Чим-Чим, как ласково его зовет отец, пошел именно в последнего. Легкая пухлость, улыбка, и русые волосы, вся его фигура — это мягкость и изящество, все его пропорции, это концентрация сексуальности под свободной одеждой и единственное, что унаследовал Пак от своего папы, это характер. Потребовалось пять попыток, чтобы вырос кто-то более талантливый и гениальный, кто-то такой же искусный и до кончиков пальцев перфектционист, чем великий лекарь Пак Чунмён.        Омеги идут на запах печного, на ауру уюта и тепла. В шатер семейства Пак, где уже сидят почти все домочадцы. Нетерпеливо на полу ёзрая, они пялятся на угловатого Мина, бледного и слегка не в себе, после бессонной ночи. — Мне не по себе от взгляда твоего папы, он меня кажется ненавидит, — с ноткой отвращения и морщинкой между бровями Юнги убирает плотную ткань входа в дом. — Да брось, ты просто в его глазах просто переводишь наши продукты и часто болеешь, поэтому он искренне хочет чтобы я перестал общаться. — Ты издеваешься?! — не успев поздороваться со старшими, Мин выпаливает возмущение, пока друг еле сдерживает смех от абсурда и неуважения, которое так не ценит его папа, сам Юнги. Хоть в чем-то эти бестии похожи.       Юнги опять падает в бездну. Ровно тогда, когда садится за семейное почитаемое застолье. Ровно в момент улыбок всех до единого, кроме Чимина, случается какой-то ритуал. Паническая атака, если быть проще, но в более легкой форме. Юнги задыхается, потому что перед собой единственный вопрос. Заслужил ли я счастье? Лепешки раскладываются рядом с сытной рыбой, семья никогда не бедствовала и могла себе позволить принять гостя. Улыбка сквозь собственное сопротивление и сжатую коленку Чимином. — Почему ты не спал сегодня, выглядишь ужасно, если быть честным, — наклонившись к уху Пак, горячим дыханием создает диссонанс с холодным ощущением Юнги. Как не пытайся согреться, холод ледников пробирает каждую клеточку. Желание мыслить переполняет омегу. Холодно. Горячая лепешка в руках должна покрыться инеем от дыхание омеги. Чимин должен отдернуть руку от всепоглощающей зимы в теле Юнги. — Мне очень холодно, — тихий ответ, шептаться в присутствии взрослых дурной тон. Но Чимин продолжает смотреть с вопросом. Потому что он всегда такой. Всегда помогает. Всегда утешает и разделяет мысли на два. Даже лепешку делит сейчас пополам. Ему не холодно? — Я тебя согрею позже, — подмигнув, Чимин вновь принимается за еду.       Смейся Пак Чимин, смейся, пока солнце перед тобой еще светится. Гори вместе с ним. Пищу на два дели, любовь на два умножай. Эта звезда просто еще не знает, что тысячелетие жить будет и мерзнуть всю последующую жизнь, так же как прошлую. Согрей его, Пак Чимин, пока он мерцает не меткой на руке, а теплой улыбкой тонких губ, на шутку твоих родителей смеющийся. Слушай, омега, этот редкий смех, пока он музыкой еще не назван. Пока ты все еще рядом. Пока он все еще не ушел. Ты все еще не знаешь. Он все еще не понимает. Дели на ноль, умножаю на миллион, хоть чисел таких не знаешь. Люби. Верь. Мечтай. Пока холодное солнце потухнуть пытается, решает, заслужил ли он жить счастливо, обнимай. Забывай. Отпускай. Иди дальше. Пока белая тень за его душой не пришла, пока она другим воином увлечена. Обнимай. Слушай. Надейся. Пока ты все еще дышишь, ты надеешься. Пока Юнги сладкий чай отпивает, пытаясь согреться, Чимин магию обнажает. Папоротник зеленым мерцает, бьется о толстую толщу льда, вдруг внезапно образовавшегося. Ощущение холода немного отпускает. Становится теплее. Чимин рядом, а значит все хорошо. Наверное, это состояние нужно списать на психологическое расстройство, так как в кругу любящей семьи Мин некомфортно себя ощущает, непривычно. Он родился у двух несчастных, что детей не должны иметь. Как следствие, болезненность, как папы Юнги, так и его самого после рождения. Семья распалась, потому что омега родов не перенес, оставил маленькую кроху на попечение альфы совершенно в этом ничего не понимающего. У Юнги есть отец, у отца сына нет. Счастье по пунктам расписать нельзя, а вот несчастье можно. Юнги много болеет, особенно зимой, его личным наркотиком становится зеленое свечение Чимина. Без него никак, без него насморк и сильнейшие затруднения дыхания, так что горло не единую каплю воздуха не пропускает. Юнги «пустой», что значит не наделенный магией, хоть уже трижды бывал у великого Виона. Он вполне может стать, как и родители учителем, но метку розового цвета на своей руке никогда, наверное, не увидит. Через неделю ему двадцать один, для нынешнего общества, в лучшем случае одна треть жизни, если вообще не половина. Все еще подрагивая Юнги смотрит на детей семейства Пак. Все улыбаются и котами лоснятся под ласки отца. Мин такой благодетели не имел, рука гладящая его волосы была стара и суха. Неприятно царапала мозолями детскую тончайшую кожу, что цвет молока имеет. Ведь все его детство приют для сирот. Даже там он изгой, ведь родители у него по сути есть. Наверное, поэтому холодно, потому что метка оранжевого цвета у «вторых родителей» была какой-то обязанностью, а не личным желанием помочь осиротевшим детям. Тогда ли Юнги стал об выборе и его отсутствии заботятся? Теоретический глава семейства звонко чашу на деревянную поверхность ставит, окончание трапезы оповещает. Юнги все еще холодно. И это чувство нарастает с молитвой благодарностью Виону за еще один хороший год в семье Пак. Это длится вечность, пока друг его за рукав ханбока не тянет. — Мы пойдем в мою комнату, мой друг немного заболел, я его подлатаю. Слышно ли это было в голове задумавшегося омеги, что она автомате следует за целителем? Все что он чувствует это мягкие подушки за своей спиной, дуновение воздуха, когда он на приятную поверхность падает. — Юнги, ты словно в трансе, скажи что нибудь? — громкий хлопок прямо перед носом отрезвляет. Проснувшись ото сна Мин только понимает, что лежит в постели своего друга, который царственно восседает на его бедрах. — Ты что на мне забыл, растение несносное? — ну вот, старший окончательно здоров раз бунтует в позиции нижнего, чем вызывает звонкий смех Чимина. — С чего это растение? Это какое-то глупое обзывательство, мой пай-мальчик, — рука тянется к шнуровке на штанах медленно медленно, как в детстве играя с родителями, что идут двумя пальчика, чтобы нас рассмешить, Чимин фаланги пальцев для этого детского приема использует, но отнюдь не с детскими целями. — Потому что ты зеленый, — бурчание откуда то снизу походит на неудавшийся протест. Юнги вроде противится поползновением Пака, но так нехотя его руки перехватывает и дерзит так банально, что омега скорее с него умиляется. В этом плюс будить котиков, они очень медленные спросонья и очень милые со своей сморщенной мордашкой. — Зеленый здесь только ты, что с альфой никогда не был, а я лучезарно изумрудный, — для наглядности Чимин свою магию призывает, не спеша, так чтобы до Юнги обидное замечание успело дойти, пока собственное запястье изумрудом наливается. К слову, не оно единственное, — Но знаешь, милый это даже хорошо быть девственником, пока твою любимый лучший друг на тебе приемы оттачивает, ты научишься лучшим приемам кисэн, поверь, они у меня друзьях имеется. Последние слова шепотом на ухо, соблазнительно мокро по мочке и душевному равновесию Мина. Словно умение Чимина фантазировать передается воздушно-капельным путем. Не понимая, какая картинка первая всплывает в его голове, та, где альфа на своих простынях раскладывает, или где Чимин постигает запретное искусство в тайне от родителей. — Ты такой талантливый, Чимин-ни, — с насмешкой замечает Юнги и на локтях ближе к пухлым губам приподнимается, — везде успеваешь, как только они тебя еще из своей компании не выгнали. Представление для одной персоны, видящей как младший с себя льняную вещь стягивает, приподнимается с насиженное места прямо с паха друга, что теперь не теплом окутано, а одиноким холодом, и тянет широкие штаны с прекрасных бедер. — Во-первых, я отличный ученик, плюс богатый ребенок. Во-вторых, у всего есть цена, мой возбужденный хён, и я ее щедро плачу, — так сладко и пошло видеть его без одежды, совершенно голого и с действительно изумрудными глазами. Обычный зеленый слишком банален для его красоты, — Но я ведь хотел тебе кое-что показать. Чимин двумя пальцами сжимает подбородок Юнги, на себя принуждает смотреть, пока он сам опять на бедра усаживается. Юнги просто по-человечески плохо. Не потому, что они делают, что-то незаконное, а потому, что это так ахуенно наблюдать за мягкими изгибами тела. Как там они говорили днем? Поменьше думай, побольше делай? Может это было к тому, чтобы сжать бока этого целителя? Определенно да, но Юнги свою попытку резко пресекает, Чимин сейчас становится чем-то сверхъестественным. Зеленый лист папоротника разрастаться начинает, новые ростки на коже создает, они обвивают предплечье, тугими узами разрастаются дальше. Завороженно омега наблюдает, как растение все большую власть обретает, оно движется по шеи, вот-вот и ошейник свой сожмет на Паке. Если бы его этому научили местные обворожительницы сердец, Юнги бы понял и принял бы это. Но счастливое лицо омеги напротив кричит о том, что это его личное достижение, а значит это магия творит с ним такие развращающие действия. Папоротник уже занял талию на левом боку и вот уже бедро все покрыл, что сжимает сейчас Юнги. Страшно и интересно, сможет ли растение дальше дорогу проложить, Юнги хотел бы это проверить, но инстинктивно боится магии. Она ему чужда и маняща. Она его притягивает и отталкивает. Любуясь на красоту то ли Чимина, то ли изумрудной лозы, невольно хочется также. — Ты… — вымолвить слово не получается, описанию это не поддается, глупый набор слов выходит из рта «пустоты», — ты их чувствуешь, каково это? — Чимин безмолвно кивает. Наверное, он еще сам не разобрался каково дать магии выйти наружу. — Это не единственная новость, она напрямую связана с другой… — взгляд целителя мрачнеет и можно поспорить, что даже изумрудное сияние притупляется, — меня приглашают в столицу… Как целителя с большим потенциалом. Если чужое тело цветет, то растения в груди Юнги умирают, засыхают без надежды и покрываются инеем от всепоглощающего холода. Одиночество сродни смерти. Мин еле сдохнуть может, не потому, что на его грудь родные ладони упираются, а потому что внутри него сухие коряги органы полосуют. Он кивает из последних сил. — Юнги…. — его зовут издалека, пока омега в себя старается уйти, — я хочу уехать с тобой и лишь с тобой. Если мне не разрешает, то я останусь здесь. — Почему? — Потому что мы друзья и ты мой самый дорогой человек в этом мире. Целитель наклоняется к лицу близкого ему друга и целует в уголок губ, трепетно сжимая щеки. — Зачем тебя туда зовут? — Говорят, главнокомандующий императорской армии тяжело болен и не нашлось еще лекаря, что смог бы хотя бы причину сказать. Тот парень, он очень молодой, но многообещающий, Чон Чонгук, если не ошибаюсь. Будет жалко, если он умрет. — Ты думаешь, ты сможешь ему помочь? — подняв левую бровь, Юнги не то чтобы хочет обидеть друга, но к столь сложному заданию нужно быть готовым. Исход никогда неизвестен. — Мои методы отличаются от обычной медицины и я… Юнги резко его перебивает и поднимается прямо к губам, сидящего на нем юноши. Это мизерное расстояние, где каждый кусочек тела младшего прижат к Мину. Бедра крепко сжимают талию, руки, змеями обвивают шею. Такой красивый и опасный цветок, как Чимин целиком и полностью в руках одного омеги, что пальцы в чужих волосах путает и назад голову оттягивает, шею обнажает. — Я в курсе твоих методов, мы вроде как один из них прямо сейчас практикуем, — Мин к манящей шее припадает, целует не стесняясь, до момента, пока чужой член и сладкий голос ему по организму не бьют, — У тебя встал. — Да? — саркастично спрашивает «талантливый изобретатель», — А я и не заметил. — Ты его тоже сексом лечить будешь? — это больше походит на рычание и укус в шею, чем акт наслаждения. — Ревнуешь? — хохоча спрашивает целитель. — Забочусь, — констатирует факт Юнги.        Чимин перенаправляет вес своего тела в сторону и тянет друга за собой, так, чтобы поменяться местами, где Юнги над ним возвышается. Одетый Юнги над обнаженным Чимином. Хотя с этим можно поспорить. Изумрудное растение доходит даже до паха, до самой нежной кожи, покрывает пространство ягодиц и даже, кажется заходит меж них. Омега любуется изгибами и шелком телесного полотна. Завидует тому, что может быть что-то кроме костей и тонкой кожи, что вот-вот от первых может порваться. Он тянется к этим листьям и только в последний момент вспоминает, что даже разрешения не спросил: — Можно? — Конечно.       Подушечка пальцев сначала касается нетронутой кожи, дрожь в чудом теле вызывая, затем движется вверх по бедру, и с опаской прикасается к зеленому рисунку, что тут же от чужого действия меняет свое расположение. Юнги пугается тому, что листья перемещаются ближе к паху Чимина, словно бояться его друга. Хочется сказать: «Я вам не враг, хоть и «пустой», магией не обладаю, но вы все равно мне позвольте чего-то великого коснуться.» — Не бойся. Омега более уверенно к ним тянется и ахает, от того как тепло по его телу, через соприкосновение начинает течь. Божественная расслабленность отгоняет усталость, исцеляет как может. Листья все еще нервно шевелятся, но как только ладонь уже полностью их накрывает, замирают и ярче начинают светиться. — Это невероятно… Как? — Я не очень знаю, просто тело само это требует. Оно тебя хочет и магию жадет, — простанывает Чимин, когда старший его член рукой накрывает. Папоротник за наслаждением тянется, свои размеры увеличивает подобно органу Пака. Большой палец водит круговыми движениями по уретре, Чимин чуть ли не плачет. Ему хорошо. Омеге с омегой тоже бывает приятно. Правда больше взаимной дрочки они не заходили, но само ощущение близости уже крышу срывает. Магия — живой организм, чувствующий, как хорошо ее хозяину, лишь масла в огонь добавляет. Наверное, полноценный секс с Чимином именно такой, когда тотемное растение на тебя самого переходит, внутри разрастается. Словно и не было плохой новости, холода и одиночества. Белесая жидкость пачкает живот и руку Юнги. Доводя младшего до пика удовольствия с сбитым дыханием и втянутым от оргазма прессом. Нужно некоторое время чтобы прийти в себя. Юнги кажется тоже, потому что он вроде не кончил, но перед глазами все плывет. Рука жгуче горит, словно можно было обжечь то ли Чимином, то ли магией. Нет, конечно первое, как само собой разумеющееся, но почему такой контраст температур резко. Опять холодно. Словно видение перед ним белые верхушки хребтов гор и облака. Много облаков. А еще река, замершая и мертвая. Словно не в сновидение юноша шагает по этой глади, ощущая вопреки всему жар на кончиках пальцев ног. Жар посреди мороза. Он идет и видит, как за ним под толщей льда изуродованное тело плывет. Холодно. Страшно. Лед трещит, а Юнги слово лишь одно слышит. «Люблю». Словно приговор звучит фраза, словно смерть несущий ворон весть приносит. Чудное слово произнес не мертвец, а сам Юнги. — Что? — переспрашивает Чимин у застывшего в ужасе Мине и папоротник на руке шире литья распускает, больше магии на помощь омеге шлет. Пак чувствует это шевеление на коже, ему не противится. Друг бледен, как молоко, холоден, как снег. — Юнги! Плечи трясут. Зачем? В себя приводят. Зачем? С мертвецом разлучают. Почему? Юнги вновь повторяет.  — Люблю. Юнги вновь в бездне, прикрыв глаза, он подает под толщу льда.