Utatur amor, occidere in animo – используй любовь, убей разум

      Черный конь — друг, соратник и близкая душа в реальности, падает навзничь в воображаемой схватке, где Ким Намджун ставит шах, без особых усилий в двенадцать ходов и четырех убитых фигур в виде: коня, пешки, пешки и слона. — Я вынуждаю тебя пожертвовать ферзем или окончить бой, так как без него ставится шах и мат, — драконий разрез глаз в оцениваемом жесте проходится по сосредоточенному лицу напротив. Мальчишка в принципе что угодно может сейчас выкинуть, но в этом и заключается весь интерес Намджуна. Есть ли что увлекательнее в том, как работает ум подающего большие надежды командира? — Значит придется идти без света, — выражением обозначающим упрямое следование своим идеалам вне зависимости от сложившейся ситуации Чонгука прямо указал, что бой не закончен и жертва не напрасна, он делает ход ва-банк, подписывает смертный приговор, но спасает короля, что теперь будет трусливо прятаться за пешками. — Опрометчиво, жертвовать самым дорогим и сильным, однако в твоем стиле. У тебя осталось не так много грубой силы: слон закрыт моей фигурой, ферзь только что скончался, обязуя второго коня хоть как-то держать оборону. А все так хорошо начиналось, ты поставил мне мат в два хода, но потом… Намджун цокает вначале показательно, а потом уже своим конем на ладью Чонгука. — Цок-цок, — медленно переставляет фигуру, как нерасторопная рысь своего подчиненного, словно страшная сказка, ставшая былью — так расписывается кончина пешки, идущей к своей цели, — Она мечтала стать ладьей, но стала напрасной надеждой страны… — Намджун умолкает и сам мрачнеет, вложенная ирония задевает его самого, бьет в нокаут, что даже песочные часы забывают перевернуться, — Начинай уже свою контригру, я знаю кого ты хочешь выбить. Чонгук, хоть и в худшем положении, растягивает контур губ, улыбается своему королю, тот не блефует, когда говорит, что знает кто сейчас умрет. Возможно, этот ход принесет лишь лишнюю фигуру, балл в игре, но стоит попробовать идти в наступление, поэтому командир переставляет фигуру вперед. — Все ради вас, мой господин, все ради короля, — и переставляя пешку, на место коня, открывает путь своему главному герою игры, — пусть владелец этого поля слаб и ходит лишь маленькими единичными шагами, у него огромный потенциал, он сможет добраться до другого правителя. Я не считаю убийство путем к достижению цели, но жертва во имя тех, кто эту жертву оправдает и придет к точке нового отсчета и в тоже время возврата, является моей идеологией, Ваше Величество. Намджун усмехается и кулаком подпирает щеку, его взгляд проходит сквозь упавшие золотые локоны и пытается вербально послать благодарность Чон Чонгуку, главному командиру армии Корё, за его верность. И служащий своему господину ощущает нечто теплое в груди, понимает свою важность в этом мире, до момента, пока его идол не удерживая только один смешок в себе, оглушает смехом всю комнату. — О Небеса, как это ребенок еще глуп! У кого ты такой сентиментальности научился? Небось у второго чиновника, он всегда на собраниях встает с никому ненужными пламенными речами, — и вроде бы серьезный человек, в военных одеяниях, недовольно бурчит себе под нос оправдания, — простота еще не одного человека не подвела, выражайся так, как бы хотел чтобы разговаривали с тобой, а то уж больно абсурден твой вид. — Вы не правы, я говорил от чистого сердца и… — Тогда еще хуже. Если это я тебя научил душу своим соперникам открывать, то мне должно быть сейчас очень стыдно, — резко перебивает Император, он встает со своего места и шелковые одеждыы волной расправляются. — Я бы хотел чтобы и вы со мной были честны, мой господин, пускай я и обычный человек, без метки короля, но я всеми силами стараюсь заслужить ваше расположение, — и не собираясь сдаваться, младший по всем параметрам альфа смотрит на обнаженные ступни, выше взгляда не смея поднять, чувствует чужое раздражение. — Твои слова неслыханная дерзость, — глаза резко зажмуриваются и губы плотно сжимаются, — я доверяю тебе больше, чем кому-либо в этом мире, Гук. Но я не могу тебе рассказать все, что хочу, пойми меня.       И вновь принимая сидячее положение, словно успокоившись и продолжая сложную партию шахмат, Ким Намджун со всей серьезностью подходит к ходу своего верного слуги. Он долго разглядывает пятнистое поле, что неприятно рябит глаза, смотрит на скудное количество фигур у своего соперника и словно пытаясь видеть шире, суживает драконьи глаза. Янтарный зрачок поблескивает на свету, нагло проникшего через ширму, наверно ясное небо сегодня вечером, предвещает сильные ветер завтра. У Императора совсем чуть чуть побаливает голова, тяжкая ли работа с бумагами на это повлияла или эта интеллектуальная игра, что ничем хорошим не закончится. — Могу я узнать почему? — это спрашивает не хладнокровный воин, что прошел уже немало сражений, не сын известного человека, что не считает свое золото в карманах, это спрашивает двадцатичетырехлетний мальчик всецело доверяющий своему идеалу. Чонгук с первых мгновений проникся теплым родным чувством к маленькому принцу, с первых слов стал вникать в слова и указы наследника, единственный своим смыслом избрал благополучие страны, а значит верность Императору Ким Намджуну. — Ты будешь единственным кто меня предаст. Золотой взор с холодом смотрит на альфу напротив, ни разу не дрогнувшая рука переставляет ладью наперекор королю Чонгука и ставит новый шах. Он не озвучивает это, больше слов он не может сказать, как и командир армии, вздернувший голову от неожиданного высказывания. — Что? — вырывается у него и черные глаза не такие уж и темные, они стеклянные, притом треснувшие, их не сравнить с чёрным морем, красиво расписать их сходства от навернувшихся слез, они именно из стекла сотворены, такого хрупкого от удара в нужное места. И нет, Чонгук не собирается как ребёнок расплакаться, оттого и не сравнить с водяной поверхностью, просто верность своему господину, резко обрывает с другой стороны. — Я доверяю тебе, Чон Чонгук, поэтому не буду сердиться, забудь, что я сказал, это глупое пророчество не меняет моего отношения к тебе. — Какое к черту пророчество? — морщинка на лбу и смерть протестующей ладьи, от рук обыкновенной пешки. Осталось совсем чуть чуть. — Верность не должна быть разрушена одним моим словом, — Намджун в ответ ставит слева от короля своего ферзя, чтобы если что, прикрыть короля, который теперь защищен с трех сторон, плюс одну можно всегда добавить, ходом вышесказанное фигуры. Получается, стоя на первой линии фронта, в самом углу, где справа от тебя пустота, так же как сзади, а слева верный ферзь, готовый всегда атаковать врага — фигура в безопасности Король доски смотрит вперёд и видит другого короля в двух шагах от себя. Император страны смотрит вперёд и видит другого человека, в едином метре от срыва. — Кто сказал вам это пророчество, спрошу по другому. Чонгук, как главный командир тысяч жизней, смотрит на своего игрушечного короля и больше всего боится потерять его. Король, под его руководством, смотрит на золотую фигуру отчетливо зная, что должен ее уничтожить, шагая вперёд. — Хочешь спросить у это провидца? Намджун смотрит что ему поставили мат королем и усмехается, шагая к нему ферзем на встречу. — Шах. — Шах и Мат — опровергается.       Сильный порыв ветра врывается в комнату, сквозь поставленную ширму. Чонгук совершил ход пешкой, что стояла на предпоследней линии вражеской линии, ступая на последнюю, она становится любой фигурой, которой пожелает, и конечно же это коронованный ферзь. Сухие губы обветриваются холодом ноября и первые снежинки касаются золота Империи Корё. Они оседают на потрескавшихся губах их правителя, что случайно рвет маленькие ранки рта. Его ферзь пошел наискосок, чтобы прижать короля и не дать ему уйти в следующем ходу. Следующий ход не настал. Его победили в нынешнем. Обыкновенная пешка, что должна была умереть еще в начале, стала ферзем и поставила шах и мат. Чонгук молчаливо смотрит на своего правителя и не чувствует вины за то, что выиграл, он чувствует ответственность, за то, что не проиграл. В нынешней ситуации сыграть в шахматы, где два короля было худшей идеей. Снег, падающий на деревянные тёплые полы — единственный свидетель того, как Император Ким Намджун «Выиграв качество, проиграл корону» — Ваше Величество, лошади готовы к отправке, позвольте мне ещё раз осмотреть господина Чон Чонгука и он может ехать, — голос Пак Чимина разрезает тишину и монархию снега. Командир оглядывается на лекаря и еле заметно кивает. — Езжай за новым Императором Корё, которого избрал Вион и возвращайся с Мин Юнги, как можно скорее. — Ваше Величество, я всегда…. — начинает альфа. — Я знаю. Я не верю пророчествам Небес, они приходят с первым снегом, но тают в тёплой комнате так и не успев сбытиться. В этом и заключается вся сила человека — в возможности выбора своего пути. — Вы ругали меня за сентиментальность, но теперь сами пугаете нашего лекаря и меня, — самое дорогое, что дарит Чонгук своему господину — это искренняя улыбка и слепая вера в Императора. — Я обещаю вернуться с этим омегой, как можно скорее! Чимин вежливо кланяться и выходит за дверь, ему нужно удостовериться, что воин сможет преодолеть достаточно большое расстояние без болезненных последствий. А ещё найти травы, что смогли бы помочь Император от усталости. Так что дел в его новом огромном доме, невпроворот. Фигура короля, вылитая из золота, до странного нежно опускается на бок, официально принимая свое поражение. В этом комнате лишь два посетителя — белый снег и белая зависть о будущей судьбе, и они между собой разговаривают. Не метафорой, а словами чувств и желаний. Ким Намджун проводил своего главного человека в долгий путь, потому что лёгким он быть никак не может. Он сказал ему на прощание «верю», а как известно после этих слов отдают свое сердце. С открытым взглядом на мир и пустой пропастью в груди. Намджун верит в цель, которую поставил себе сам, идя по пути, что прокладывал лично, с мыслью о том, что весь путь он будет одинок. Но он верит, а значит ещё существует. — Король умирает — зовите лекаря. Король не из золота — зовите стражу. Короля убили — да здравствует новый король, — проговариваривает себе сам Намджун, понимая насколько же глупо звучит. Судьба, наверное, хочет как лучше, и старый Император ей верит, он знает, что Вион принял решение сделать неизвестного омегу своим новым приёмником. Вион решил начать новую династию правителей и оттого золотой дракон убирает фигурку короля с шахматного поля и ставит её на выход из комнаты прямо на улицу, пока белый снег, его единственный союзник и собеседник защищает поверженного судьбой правителя.

***

Поздняя осень — это краски огня в коалиции с ярким солнцем. Желтые листья, бросают вызов красным переливам цвета деревьев, а вместе они своей красотой пытаются завоевать сердце Пак Чимина. Но тот непреклонен. — Ужасная погода, — ворчит лекарь. Юнги недоуменно оборачивается и смотрит на яркость окружающей среды, прислушивается к тихому бормотанию огромного леса и пытается ощущить хоть малейший неприятный ветерок. Но его нет, да и легкое похолодание, не кажется чем-то суровом, обыкновенная осень, причем очень даже пленяющая собой. Кожаный сапоги ненависто при каждом шаге наступают на опавший мазок художника, с силой шаркают, мол именно туда надо сейчас Пак Чимину, через собранную кучу листвы. — Что ты как старый дед, такой недовольный? — А что меня должно сейчас радовать, то что тебя чуть ли не каждую неделю то в жар, то в холод бросает, что моего лучшего друга уже во всей деревне считают сумасшедшим? Это меня должно забавлять? — Чимин молнии прямо в глаза Юнги пускает, видно очень сердится, что его статус слегка в школе лекарей пошатывается. — Ты что-то хочешь еще сказать? — Юнги всегда отличался здравым рассудком и непоколебимым характером, это очень ему помогает с таким человеком, как Чимин. Взбалмошным, взрывным. Он не уверен, что кто-то бы настолько идеально подходил к нему, как Пак. А тот в свою очередь думает, как бы так ловко Юнги на сырую землю уронить, чтобы тот понял всю серьезность ситуации. — Когда пришла осень, намного сложнее искать целебные корни и растения, они все под этой гребанной листовой! — Разве это моя проблема, — приподнимая одну бровь Юнги делает вербальный знак, что его друг уже начинает подходить к границам выдержки Мина, — успокойся, еще раз повторяю, во дворце не будет такой вещи, которую бы нельзя было достать. Ты туда хоть голый приедешь, тебя там любого встретят, оденут и дадут все необходимое лишь бы ты их дорогого Командира Армии вылечил.  — Ты ничего не понимаешь, — с выходом очень умного лекаря, обреченного на возню с обыкновенным ребенком, Чимин руками старается убрать листву и найти под ней хоть что-то полезное. На громкое заявление о своем непонимании Юнги показательно разводит руками. Игнорируя возможность дать подсказку Чимину о наличии грабель для всего этого дела. — Когда ты уезжаешь? — Через пять дней, а что? — свалившись с корточек лекарь мирится со своей участью быть запачканным. — Хочу сходить в одно место вместе с тобой, — и самый сдержанный парень мнется в своих слов, как-то по-детски перебирает свои пальцы, чуточку из заламывает, — через три дня у меня день рождения, не подумай, что я все еще переживаю по этому поводу, но я бы хотел сходить к священному дереву.       Юнги поднимает глаза к раскидистым дубам и пытается вспомнить свои последние воспоминания о Вионе. Это было примерно год назад, теперь близится последнее день рождения в которое считается можно получить метку предназначения. Не лишним будет рассказать о всех выборах, которые стояли перед Юнги. Возможно, ему было суждено родиться лекарем и спасать жизни людей. Тогда бы на его руке сияла зеленым света метка, точно такая же, как и у его друга — Пак Чимина. Юнги какое-то время рассуждал над тем, что было бы, будь его судьба определена так. Лекари в его деревне глубоко почитаемые люди, так как клан Пак является одним из ведущих в этой местности. Именно через него сдаются налоги, именно он самый разросшийся. Чимин имеет как минимум тринадцать двоюродных братьев и сестер, является уже трижды дядей и его роль в семейном круговороте власти далеко не последняя. Признаться честно Юнги не хочется участвовать в подобных заварушках, проблему он любит решать конструктивно и подходя ко всему с особой серьезностью, но оказавшись в обстоятельствах Чимина, где твое место под солнцем зависит от силы, таланта и главное места в семьи, омега не справился бы с давлением. Папа его друга напрочь не понимает важность разговора и ценит лишь внутренние способности данные Вионом. Оно и понятно, магия, данная лекарям, неординарная, способная кости из порошка в первичную форму вернуть. Лекари одарены больше всех, если конечно не брать прямых служителей священного дерева. Как показывает опыт у Юнги никакого таланта, кроме как острый ум не замечалось, да и что рассуждать о несбыточном, у него фамилия Мин, а значит и стать частью главной семьи не получится, уж больно большая конкуренция. Спасать жизни — дар особенный, он идет не из физической силы, а из души, добиться полного соединения сознания и магии действительно сложно, Чимин долгими попытками это ни раз доказывал. Но и Юнги подсознательно чувствует, что это не его путь. Лекари, с даром врачевания — зеленая метка, обычно в форме лекарственных растений.       Юнги не уверен, что хоть как-то может быть причастен к дарам. Он не талантлив, совершенно обычный, среднестатистический человек. Тут как назло и не сравнишь себя с кем-то. Посоревноваться бы в уме, но никто в шахматы играть не желает, времени нет. Встать на поле тренировок альф, дабы проверить свою физическую подготовку, так и прогонят. Юнги банально в не конкуренции. Потому что соревнования лишь для таких как Пак — талантливых., а упорный труд никто не учитывает. Быть может кого-то введет в заблуждение пассивный настрой героя, но если не получается ни с кем сыграть в шахматы, почему бы не сыграть с самим собой, если выгонят с тренировки, то Юнги обязательно сделает все по своему и с большими нормативами и заданиями, чем обыкновенные альфы. Юнги не особенный, не серая мышь, он даже не отличается от других тем, что не имеет метку. Это отнюдь не человек несчастный, обделенный судьбой, дабы красиво вписаться в какую-нибудь легенду. С равными возможностями, но и слегка добавим, что с прозорливым умом, уж в чем чем, но в интеллектуальной схватке он не отступит. Покручивая в руке не слишком дорогой метательный нож, Юнги еще раз повторяет себе эти обыденные вещи. Обычный, нормальный, а значит имеющий возможность чего-то добиться своим умом. Пак Чимин следует слева от него с мешочком на счастье добытых им горьких корней. В чем их талант доходит медленно и знаете ли отвлекает. — Для чего они и почему ты так рад этим корнем? — спросил омега еще в самом начале пути. Чимин лисьей улыбкой согласился удовлетворить интерес друга и взглядом уткнулся в его пах. Не будь Мин Юнги самим собой и не знающий, на что на самом деле таится за этим милым личиком, он бы верно застеснялся и поспешил прикрыть разглядываемое место. — Мм, — коротко озвучивает Пак, руку перед собой в кулак сжимает, — ммммммм, — а теперь уже протяжно и указательный палец руки медленно подниматься. — И как ты собираешься протащить этот членовставатель мимо своего папы, он кажется тебе запретил тебе экспериментировать над своим телом, — для Юнги повседневность сексуальные опыты друга, уже не один довольный пострадавший выходит из шатра великого гения Чимина, ух как хвалится этим прозвищем господин Пак, пока в народе, про крайне мере в его еще молодой и любви желающей части милый омега сбавляет снадобья для отличного секса. — Такую непостоянную вещь, я на себе ни в коем случае не пробую, есть у меня на примете один мальчик-зайчик, уж больно он хочет себе устроить себе марафон наслаждения, заяц-недоделанный, — младший друг закатывает глаза, будто нисколько не хочет в этом принимать участия и все это делает только лишь для счастья спермотоксикозной деревни. Они идут и каждый думает о своем. Этот именно тот клишированный момент дружбы, когда друзьям просто хорошо рядом с друг другом, молча и без каких-либо слов. Юнги надо подумать, как же он будет без него. Ведь одно дело говорить с другом о том, что они хотят поехать вместе с другой стороны, кто его вообще в столице ждет. Надо разобраться со своими проблемами, а как Чимин вернется. Но Мин понимает, что ждать его обратно напрасно, возможно это последние дни вдвоем и именно поэтому он зовет Чимина с собой к священному Виону. Он идет и думает, что самым вероятным исходом, казалось стать преподавателем, так как его семья именно на этом специализируется. Не сказать, что больно распространенная способность, но стоит ниже в иерархии, чем лекари. Редкость, когда дети рождаются в семье преподавателей будущими наставниками, как случилось и с Юнги. Все дело в подходе. В семье Пак строго запрещено кровосмешение с людьми другого предназначения, запрещено рожать детей, если в тебе самом не пробудилась зеленая магия Виона. К слову, Чимину уже найден его будующий муж из соседней деревни — известный лекарь за тридцать. И никуда ты от этого не убежишь. Папа говорил Мин Юнги, что «любовь взращивает силу», однако из уст друга он слышит совершенно другое — «сила порождает любовь». Возможно свобода любить преподносит людям больший дар, чем магия. Юнги лишь этой мыслью себя успокаивает, счастье его родителей в семье, стоит дороже, чем возможность Мина. Оттого, что учителя не столь давят на чистокровность, потихоньку этот дар угасает. Иногда возрождаясь в совершенно в других семьях, с другими талантами.       Учителя благословленные Вионом могут легче объяснять детям информацию, словно с ними разговаривает сам Вион. Их способность учиться самим восхищает больше всего. Эти люди с острым умом и проникновенной эмпатией. Они ощущают ауру своих учеников и могут наладить контакт. Отец Юнги именно такой, он мыслит всегда ясно и стратегически четко, что иногда его путают с бывалым воином, рассудок его направлен на помощь другим, а слова практически всегда наполнены неощутимым побуждением к чему-либо. И часть этих качеств Мин Юнги перенял. Он сам быстро учится, может объяснить другим, легко и понятно, иногда его слова похожи на речи проповедников, иногда даже имеют воздействие на людей, если бы он мог с ними больше контактировать. Не замкнутость, а скорее нежелание общаться с совершенно противоположными людьми в совокупе с отсутствием метки голубого цвета, не сделали Юнги почтенным учителем. Да, он может как и большинство преподавать без метки, ведь обыкновенных учителей намного больше, чем одаренных. Но это тропа не кажется ему родной, хотя предписана ему на крови. Учителя, сенсеи, с умением преподносить сложные истины и вселять в людей разум — голубая метка, зачастую в форме птицы. Принадлежит ли он ей? Все-таки вряд ли, не настолько любит чему-то учить других, но на самом деле глубоко уважает своих родителей. Учитель — практически главный источник информации, к нему нужно относится с уважением и помнить про иерархию, разве лекарь смог бы чему-то научиться без учителя, разве не сенсей научил знахаря читать? Юнги искренне верит, что его деревня еще долгое время будет держаться на хорошем образовании одаренных и самых обычных учителей, жаль только не под его предводительством. — У тебя есть хотя бы чуточку денег? — Да, я взял чуточку на дорогу и еду, — нащупывая у себя в кармане несколько медных монет Мин оглядывается на лес, который они уже почти прошли. Дальше лишь река, бесконечное поле и Вион. В отличие от большинства люди из деревни двух друзей могут дойти до священного дерева пешком, пускай и с остановками. Некоторым же приходится действительно заранее готовиться и выбирать время не то, что Мин и Пак, что пути зашли и сказали, что идут прогуляться «на встречу судьбе». Однако сказал ли Юнги своим родителям для всех останется загадкой. Он все еще чувствует себя некомфортно и делиться, что через два дня его последняя надежда рухнет, ни с кем не хочется, даже с Чимином.       Самая распространенная — метка хозяйства, лишь в некоторых ситуациях по настоящему помогает людям, но уж точно к Юнги не относится. Учиться ее ремеслу по настоящему сложно, так как она влияет на окружающий мир: на растения, землю, иногда животных. Эта метка привелигелирует количеством одаренных над всеми дарами Виона. Правда найти ей личное применение достаточно сложно, грубо говоря это скопище возможностей, но ты не знаешь, что именно тебе попадется. Помогает в этом узор метки, хотя и здесь есть подвохи. Рисунок клевера, ведь часто изображаются растения, может означать силу в помощи растениях преодолеть засыхание или болезнь, излечения в них ядов или паразитов, и конечно, тут стоит заметить масштаб силы владельцев желтого сияния на руке. Самые сильные могут помочь целому полю пшеницы в засуху, но уровень стандартного представителя — несколько растений за раз, примерно от одного до десяти. Да, растение можно излечить от яда, но если тот уже глубоко в почве, от заразы так просто не избавишься, тогда свою мощь являют те, кто помогает земле восстановиться, восстановить свое плодородие. Тут точно так же все зависит от интенсивности дара. А метка все такая же — клевер, так как тот произрастает из почвы. Одним из самых редких, является контроль над животными. Будем честны в деревне Чимина и Юнги таковых почти не осталось, но говорят ближе к северу почти каждый имеет связь с каким-то зверем, те им помогает и живут в большом содружестве. Люди северных лесов удивительны и с звериным характером, не обуздаешь. Но то лишь слухи, а здесь максимум — это научиться своими силами приручать лошадей и собак. Дар совершенствования связи человека и природы — желтая метка в виде растений, реже животного. — Юнги…- тишину вдоль длинного моста прерывает Чимин и сразу же знаком дает знать, чтобы не перебивал, — Когда мы придем, ты, наверное, хочешь, чтобы я оставил тебя одного, — зеленые глаза Чимина пропитаны понимание, но без доли сочувствия, ведь Юнги оно и не нужно. Сочувствуют особенным. Юнги обычный, среднестатистический, без таланта лечить, растить или управлять. Поэтому он имеет полное право не получать в свою сторону слова поддержки, потому что другие, точно такие же как он с этим справляются и это не слишком жестоко по отношению к себе так думать, это справедливо. — Спасибо. Солнце близится к закату, и приближается цветом к имитации листьев, оно смешивается вместе с ними, когда те проплывают по течению реки, пока солнцо находит там свой ежедневный конец. — Чтобы ты знал, я нисколько не собираюсь сдаваться, если окончательно буду уверен, что мне не уготован дар. Я принимаю реальность такой, какая она есть и не преуменьшаю своей силы. Мне хочется верить, что если Вион не даст мне дар, то это только от его скудной фантазии на мой великолепный ум, — Юнги улыбается, и здесь в реальности и в отражении глади. Что-то романтичное здесь есть, точно так же как воин уходит на войну от своей любимой, как умирающая омега отдает своему мужу родившегося ребенка, пророча переродиться душой в нем, Чимин берет его за руку и безмолвно доверяет. А как известно, доверяя друг друга мы лишаемся разума, а также глаз. Мы слепо идем за своим предводителем, но отчего-то Пак не боится ослепнуть ради такого человека как Мин. Такого обычного и неприметного. Может именно в этом заключается дружба? Слепое доверие, при видящих глазах, что в какой-то особенный момент спасут тебя от роковой ошибки потому что «видят», что ты идешь не по тому пути. И в этот самый момент доныне немой скажет «Ты не прав, оглянись и работай усерднее» и до этого момента слепой вымолвит «Я вижу, что ты ошибаешься» Дружба умеет говорить, то что нас спасет. Друг умеет увидеть, что ты ошибаешься. И только лишь враг не остановит тебя в твоем лживом поступке. Чимин вновь освобождает часть своей магии, она обвивает руку, что держит чужую и сразу чувствуется тепло. — Пойдем, — один глухой слыша зов, следует за слепым, ведущим их по правильному пути. Последние два вида дара столь не изучены и открыты любому смертному, что и рассказать о них в былинах особо нечего рассказать. Цвет метки священства синеватый, чуть темнее и насыщеннее, чем у сенсеев. Но цвет истинных служителей священного дерева, тех кто белой тенью, белоснежным облаком или холодным снегом молится за свою землю, никто никогда не видел. Какие они? Что они могут, в чем их сила? Но и к ним Юнги тягу не ощущает. По меньшей мере все те, что имеют метка священства горделивые эгоисты, а омега себя таковым никогда не считал. Синий цвет молитвы вырисовывается узором стихий на руках учеников Виона. Тех, кто призван защищать самое ценное в стране: ребенка, наследника чтимого древа, зовут стражами, редко когда на запястье появляется алое пламя. Говорят есть еще и другие узоры, но единственный клан, что владеет даром Виона — Чон. Кровосмешение на этом клане не работает. Метка появляется у каждого в семье, другой вопрос, все ли выживают огненную агонию в себе. Практически каждый второй ребенок умирает в младенчестве, и лишь самые сильные встают по правую руку Императора. Семья Чон — непоколебимый стержень, что никогда не сдвинется с места, не сдадутся до последней красой капли крови в своем поглощенном огнем теле. Стражи и величайшие воины имеют красный знак на предплечье, единственная из каст, что рождается только в одной семье и получили рисунок на неординарном месте. Последнее и самое главное. Метка Императора. Их называют детьми Виона, бытует мнение, что они могут говорить с самим Древом, но ни один наследник такого не подтверждал. Тринадцать священных поколений носят в себе невероятную силу и дух. Он расцветает в них с самого рождения, в отличии от других даров, что могут проявиться только спустя годы. Династия Ким обладает неприкосновенностью и словом способным вершить любые судьбы, какая бы метка не была на твоем теле. Легенда говорит, что в каждом новом Императоре запечатан необыкновенный зверь и переходит он с рождением нового правителя. Золото. Вот что определяет королевскую кровь, наверное, золото и есть кровь этих людей. Пшеничного цвета волосы, на солнце ослепляющее яркие, янтарные глаза прожигающие насквозь. Вот она сила Дракона, во сне убиенного самим Вионом. Ведь отныне у Корё будет новый правитель. Тот что уверенным шагом идет, тот что голову на ночное небо поднимает. Прошел день, двое странников остановились примерно в километре от того самого пункта назначения. К Небесам брошена просьба растерзать душу Мин Юнги без ожиданий. Во имя Небес принесена жертва, но та вроде бы и не против, с самого рождения это знала, что будет убита, оттого золотой дракон на жертвенном столе не противится, но мечтает хотя бы раз увидеть того, кто встанет на его место. Чимин остается на назначенном месте, с уговором, что если Юнги не вернутся к утру, значит Пак должен в деревню обратно идти один. Так как в столицу путь предстоит недолгий, целые две недели, а другу надо хоть чуточку отдохнуть, ну, а еще оставить рыдающего омегу под деревом одного, но это остается несказанным, самим Юнги. Глухой соглашается с услышанным и позволяет слепому идти вперед. Под ночным небом, вместе с белой тенью, что весь путь их сопровождала. Можно сказать хранила или нагло подглядывала. Шаг за шагом Юнги, совершенно обычный и без преувеличения обыкновенный идет к священному дереву. Стало ли это для него амбразурой или обычным походом в здешние места, сказать сложно. Он уже видит вдалеке единый контур Древа, со странным расположением ветвей.       А пока, на золотом троне в окружении чиновников, Намджун прикрывает глаза, от реальности закрывается. Намджун открывает их вновь и видит перед собой суету, что «сует» со скоростью, глазу не поддающейся, фигуры начинают сливаться в цветные пятна, зрачок судорожно расширяется и сужается, как ни старайся сфокусироваться не получается. Глубокий выдох, и резкий короткий вдох, так что кислород в голову бьет. Еще быстрее вдыхая, он ощущает что-то подбирается к горлу. Гнев ли это или его собсвенный страх волком в овечье шкуре оказался. Вот мастер над монетой истерично выкрикивает возмущение главному инженеру дворца за нецелесообразные траты на купол храма, по нарастающей картинка двигается быстрее, лицо старика уродливо искажается и брызгая слюнями, его обвинения переходят на ругань. — Да кому какое дело, позолота или настоящее золото? — ощущая себя всесильным, старикашка не сдерживает голос, и сквозь дымку он доносится до Ким Намджуна. — Крыса бесхвостая, сначала научись считать, что ты ко мне лезешь? Купол будет золотым и бутоны мы новые выплавим и внутри цветка будут лучшие драгоценные камни! А листья выдуем из тончайшего стекла! — входя в раж, придумываются все новые траты во имя….- Во имя священного дерева ни одной монеты не пожалеем, восславься Вион! — Позвольте… Не поймите меня не правильно, но… Намджун холодными ладонями касается лба и старается выровнять дыхание, что кажется только больше в пляс порывается, стараясь всевозможными способами быть непохожим на ритм сердца. Дракон набирает в легкие побольше воздуха и задерживает кислород в себе.  — Достояние нашей страны, должно быть во всеувидение, все должны ощущать ауру богатства и благополучия, иначе пойдут дурные слухи, что дворец не хочет тратиться на прославление священного Виона, да славься он во веки вечные. — Позвольте, я с вами не спорю, но что же будет если… — Опустите ваши догадки, высокопочтенный мастер над монетой, траты во имя великого всегда оправданы! Давайте запишем их в книгу трат под заголовком «новый Император Корё», думаю виновник торжества оценит наши старания. Горячий лоб Намджуна слегка краснеет, на висках вздувается вена и шум, создающий невыносимый поток боли, бьет под дых, позволяют дракону выпустить накопившийся огонь из груди. — Хватит, — руки сжимают золотой овальным стол, жар вырывается из горла нынешнего, к слову живого и еще не ушедшего со своего места Императора Ким Намджуна, спокойный взгляд кидающего на присутствующих, но стоит ли надеяться на этот холод на дне зрачков, как белый флаг и полная вседозволенность? — Прекратите этот балаган, что вы тут развели? Рынок? Янтарными глазами прожигая двух своих советников, он видит, как страх поражает каждую их клеточку. Тишина стоит гробовая. Дракон выдыхает и каждый присутствующий может поспорить, что его губы выпустили не воздух, а насыщенный дым. Черным по белому он кроет желание закопать его в могилу живым. — Я все еще здесь. Ваш Император, которому вы подчиняетесь, — прикусывая язык, он отравляется своим же ядом, это действительно больно быть последним драконом во всем роду, — Пока мы не будем тратить деньги из казны на мечты, пусть новое дерево в главном зале дворца будет создано по подобию нового отцветшего Виона и из того металла, что Вион выберет сам. Давайте не спешить, почтенные советники. Стоящий сзади Чонгук, неспокойно делает шаг к королю. Стоящий перед своей будущей судьбой Юнги осознанно и уверенно идет вперед. И может поспорить, что видит перед собой ангела слева от себя с белыми волосами и глубоко голубыми глазами, а справа демона из преисподней с ярко красными глазами и меткой, что расползается на предплечье ядовитый и колючей проволокой, вся его одежда перепачкана расплавленным золотом, что каплями стекает по черным одеяниям, одежда ангела — чиста, как первый снег в горах, как облака, как то, что источает этот ангел на первый взгляд. Только ангел тянет к нему свою руку, только он предлагает свое покровительство. Юнги не знает, что это за духи в его сознании образовались, такие чудесные творение Виона и такие страшные предзнаменования Небес. Мин Юнги не боится мороза, сковывающего его кожу, от касания белого существа, но дрожит своим естеством оттого, что демон за ними не следует. Может так Вион дал ему выбор? И если вообще учесть, что он дал ему выбор, значит ли это, что Юнги что-то предстоит. Таким люди видят свое предназначение, так они получают свой дар? Омега оборачивается, потому что слышит как его зовет знакомый голос, как тот, что из-под льда ему священное слова говорил. — Люблю, — только теперь холод исходит не от льда под ногами, а от белой тени рядом с юношей. Лица его по прежнему не видно, но теперь за демоном хочется следовать, а не за ангелом, то черная фигура от него отшатывается, словно боится, красные глаза зажмуриваются и Юнги чувствует, как белая тень больше руку не держит. Он оборачивается на нее и в непонимании смотрит, а затем уже желая обратно к алым глазам вернуться еще раз слово то услышать, натыкается лишь на пустоту. — Ты идешь? — спрашивают таким удивительно пленяющим голосом, приятным баритоном. Он звучит доверительно, но также холоден, как чужие руки, — В горах холодно, сложно подстроить температуру тела под вашу, — без какого либо вопроса объясняет сверхъестественный дух. — Да, иду. За руку вновь его не берут, идут чуть поодаль, а зря, вот уже метров сто и кажется одна секунда до момента совершенно обычный Мин Юнги рухнет в обморок от совершенно необычного сияния серебряных цветов Виона. Ожидавших его несколько веков, чтобы набить бутоны и ровно двадцать один год, чтобы вместе золота расцвело серебро лилиями совершенно не подходящим чисто биологически для этого дерева. Но что сейчас вокруг подходит под слово обычный: Мин Юнги, что слова вымолвить от этих чудес не может, таинственный ангел с голубыми глазами, или быть может Чонгук, что кричит в королевском зале, пожираемый огненной агонией во всем теле, что расползается уродливыми шрамами метки его клана? Или обычным можно назвать Ким Намджуна, что хоть как-то пытается удержать дорогого ему человека в руках, лишь бы тот себя от боли не изувечил? Кто видит более странные видения, слепой, что касается серебряных бутонов, а те драгоценной пыльцой рассыпаются рядом с ним, или Чон Чонгук, что видит перед собой кровь своего правителя и белую тень рядом с Ким Намджуном? Король умирает — зовите лекаря. Король не из золота — зовите стражу. Короля убили — да здравствует новый король.