Utatur amor, occidere in animo – используй любовь, убей разум

— Ах, как Император его любит, видно жить без него не может. И ведь правда. Не может.       Двое стражников провожают долгим взглядом проходящую миниатюрную фигуры, смуглолицее произведение искусства, что почти вприпрыжку идет, широкой улыбкой любого ослепляет. Под лучами уже давно вставшего солнца красная ткань контрастно играет с черными кудрявыми волосами юноши, он босиком шагает по каменным плитам, предоставляя другим людям гадать: холодно ли его ступням или его обнаженному телу, пусть и укрытому в шёлк.  — Что обычному фавориту знать о любви? Одна лишь похоть и злато, — надменное замечание, быть может желающее достичь того, о ком говорят, но персону разговора это не трогает, он с широкой улыбкой пропадет в проеме собственных покоев, напоследок поправив густые кудрявые волосы.       Он оставил своего господина досматривать черно-белые сны, потому что только в таких Император не видит цветовую палитру золотого и красного, что так мучают его рассудок. Фаворит улыбкой-оскалом сопровождает бога сновидений и шепчет тому на уху, что именно должно поведать божество на этот раз правителю. Чего уж темнить, он и сам бог сновидений. Любую дымку на глаза наведет. Сегодня было пожелание о священных водах реки Ниар, ее прозрачности и холоде, ведь точно такой же мороз эмоций преобладает в потомственном Императоре. Восхваление великого выписано черными чернилами на руке Юлайя, поверх никому неизвестного, кроме него предназначения. Преданность — не единственное, что отдаст он своему покровителю, но ключевое, основное, содержащие в себе выбранное им предназначение.       Тот, кто сидит на коленях Императора, в какой-то момент перестает верить в другую силу, ведь здесь, на бедрах, восстающих на золотом троне, открывается мир совершенно другой, в красках крови и блеска монет. Отсюда видно цену власти, отсутствию ценника у любви и главенство императорской крови, что возможно уже совсем скоро станет частью обыкновенной воды, а не чего-то великого. Вион набивает бутоны. Вион скоро зацветет и последний лепесток упадет на руку новому Императору. Вион беспощадно кровь правителя в обычную воду превращает. Свой приговор ожидает высказать.       Фаворит вспоминает расслабленное лицо Ким Намджуна, в такую редкую секунду блаженства, в момент удовольствия, и удивительно мягких губ на чувствительной груди, касаясь эрогенной зоны, они напоминают какими умелыми они могут быть, помимо оглашение своей воли, новых законов, они выписывают на смуглой коже иероглифы блаженства, словно это чистый пергамент, что вот-вот будет усыпан засосами. Юлай любит золотой цвет, но приучил себя его ненавидеть, только потому, что он не нравится его идолу. Идолу, что буквально из него выплавлен.       Касаясь сейчас недавних рун страсти, парень совершенно забывает, зачем так скоро покинул опочивальню Императора, почему не увидел его открывающихся глаз и не получил утренний подарок в виде рубиновых сережек. Они по-любому предназначались ему, никто другой цвет крови носить в этом дворце не имеет право, такая привилегия доступна лишь тому, кто познал вкус власти, из чужого рта поцелуем его попробовал, ну, а точнее, заслужил своей верой и покорностью.       Кому-то дается благословение на легкую и счастливую жизнь, грамота, которую ты предъявляешь на распределении жизненных трудностей, выцарапаная на запястье в подарок от Виона. Как, например, Намджуну было предназначено родиться в правящей семье Ким и иметь золотой знак на руке. Юлай не счастливчик, но оттого лишь больше свое величие ощущает, проходя мимо завистливых взглядом, он заслужил свое место в ногах у самого великого человека страны, заслужил быть услышанным им и вершить суд над неугодными. Сейчас, покрывая свое тело искусно вышитыми тканями слой за слоем, указывая свой статус, жемчугом украшая свою помеченную шею, он идет навестить человека, которому удалось вытянуть счастливый билет у Виона, но к сожалению не у Бога Смерти. Отчего все косятся на него, не понятно, обычно смелости слугам не хватает в перелив карих глаз смотреть, но сейчас все возомнили себя всесильными с хранителем снов Императора, тягаться захотели. Но каков правитель, таков и фаворит. Змеиный прищур и слуги нервно сглатывают — бояться его. Юлай для омеги излишне высок и крепок отчасти, его силы хватит ровно настолько, чтобы острием катаны ранить именно так, как ранить может его слово. Во всем подобающий своему идолу, фаворит, не обернувшись, проходит вдоль широкой площади в комнату знахаря. Ему доставляет удовольствие во всеувидение поправлять на поясе холодное оружие, свои клыки показывать. Потому что он хочет этого. Он может это. — Здравствуй, свет очей моих! — вальяжно усаживаясь в чужих ногах и в сей же момент, как чужие глаза раскрываются, фаворит позволяет себе вольность и располагается полностью на чужой постели. Ему не привыкать, ведь постель Чонгука, стала точно такой же родной, как и перина Намджуна. Змеей растекаясь, он лепечет под ухо воину, — Отчего, ты мой милый, заставляешь вдвое усерднее работать, сердце моего любимого господина лечить. Я зеленой метки на руке, как знаешь не имею, искусством другим обладаю, но все же чужие грусти мне надоедают, как тебе унылые тренировки со слабыми врагами.       Юлай откидывает черные локоны со лба и смотрит, как главный командир Корё ребенком потягивается и тут же голову ощупывает, с недоверием к себе относится и верно проверяет, болит али нет. Тревожная морщинка на лбу разглаживает, на смену приходит другая и заставляет бороться с самим собой. Фигура омеги во дворце неоднозначная, всем представляется достаточно ограниченной и просто пригодной для получения удовольствия. Чонгук же видит фаворита своего господина другим. В коленях подбирает ноги, мечтая лишь бы Юлайю не вздумалась лихая мысль о новых поползновениях в его сторону. Но омега смиренно полу-лежит в ногах и взгляд источает искреннее сочувствие. Но ненуждающийся в нем, не верит любовнику Намджуна, слишком уж хорошо он знает Императора, тот в свою постель дурака не пустит. Жемчужные бусы перебираются умелыми пальчиками, но воин знает, что именно они указывают на неугодных фавориту людей. Кроме красных камней на руке, засохшая кровь врагов и не одна закрученная интрига. Юлай единственный, кого признает Чонгук себе равным. Слепая преданность живет в двух служителях Ким Намджуна, и пока она идет благо параллельно. Больше всего на свете эту войну не хочется проверять, кого из двух своих людей выберет Император, кому поверит и кого оставит сидеть у своих ног. — Зачем ты пришел? — серьезный тон не сочетается с измученным болью лицом, Чонгук думал, что Вион благословит его на единственный день без мучений, но вот опять перед глазами все расплывается и альфа хватается за край кровати, чтобы хоть чуть-чуть удержать равновесие в сидячем положение. Все нечеткое и только теплое касание руки тянет в реальность, немного холодно от перстней и Чонгук испытывает маленькую капельку благодарностей, что хоть кто-то о нем помнит. — Ну что за глупое чудо, я боюсь за тебя, — и с сильной сжимает щеку, что Чонгук сразу же напрягает и старается уйти от чужой руки, — и пришел с новостью, что вот уже через две недели к тебе прибудут лекаря и многих деревень, ты вновь сможешь броситься в бой и умереть, как того предвещает твоя судьба, — хватка ослабевает и «змея», как зовет про себя воин фаворита, уже готова ползти обратно в свою нору, но непреодолимое желание ответить на остроту омеги берет вверх. — Ты ему настолько ему надоел, что он тебя выгнал без подарка или ты его разозлит? Когда собираешься уходить — не оборачивайся, слышишь грубость — поступай как знаешь. Клыки Юлай обнажает в двух случаях, когда страсть, повязанная преданностью, ему глаза застилает, и когда гнев его изнутри пожирает. Змеи резким ударом клыков бьют в спину противника, и пусть Чонгук для Юлайя единственный равный ему соперник, за признание своего повелителя он ничем не брезгует, чтобы заткнуть нахального мальчишку. — Он сладко спит, малыш, его сон мне дороже любого рубина. Когда смотришь на детей, невольно задаешься вопросом, что за человек вырастет из этой крохи? Каким будет это вечно рвущийся вперед брата малыш, если он одержим лишь желанием первенства, а значит и власти? Юлай во дворце с двенадцати лет. Его обучают манерам, языкам, говорят, как правильно преподносить мысль, а будущий кисэн только и ждет пока яд в клыках окончательно сформируется. Ему пятнадцать и он видит мальчугана, что вечно ходит за своим отцом, мечтает стать героем и встать по правую руку от Императора. На тот момент Ким Намджун еще не коронован, но уже пленил сердца двух будущих воздыхателей. Мальчик растет, Юлай наблюдает в минуты отдыха между изучением правил речи, что впоследствии забывает и истории, что в противовес обожает, ведь в ней, он считает, может найти ответы на все вопросы.       Чон Чонгук, как бы омега описал его, своевольный юноша, которому всегда нужно что-то доказывать, причем выражение это двояко. Пусть ты старше его лет на пять, но обязан показать ему, что возраст сделал тебя не только старее, но умнее и сильнее пятнадцатилетнего мальчишки, рвущемуся в бой при любой возможности. Ему не важен твой статус в обществе, но кровь кипит, если кто-то неправильно называет его титул. Чонгук обладает горячей кровью, но холодным рассудком. Правая рука правителя во всем ему верна. Ему девятнадцать на момент коронования Ким Намджуна. Юлай имеет огненный нрав и морозное спокойствие. Фигура, сидящая у ног Императора и во всем ему преданная. Ему двадцать четыре в отрезок времени, пока он целуется и отдается новому Императору в короновальном облачении.       Отличительная черта, что могла бы выдать Юлайя в бою или в разговоре, невписывающася в нынешние нормы речь, без исходящего тепла азиатской крови, и владение мечом левой руки. Кроме того, что омега говорит подобно иноземцу, тянет последние слоги и не чурается приукрашивать свою речь разнообразными выражениями, он и дерется совершенно не по-омежьи, одним ударом голову сносит и крови не боится. Его слова мед, сладкие, но после приема хоть одной капли ничего более есть ты не хочешь. Быть может в постели, когда по твоим венам растекается невиданное желание, окликивание «янтарный дракон» по душе Намджуну, быть может именно в эти моменты, те самые «янтарные» глаза, положенные в основу ласкающего слух обращения, горят ярче всего. Драгоценные камни сверкают, глаза в удовольствии сжимаются, ведь так приятно ощущать естеством черноволосую бестию под собой. Чужестранные архаизмы из уст любовника звучат, как экзотика, как новый вид блаженства, достигаемые посредством подчинение и сжимания в ладони кудрявых локонов обольстительной змеи. Язык Юлайя может показаться кому-то раздражительным, непонятным, но только не Ким Намджуну, что чувсвует, как мышца проходится по его члену, судорожно подрагивающем в чужом рту. Нет, такой язык обязан услаждать своего господина, удовольствием ли плотским или сказами о дальних землях, что живут без утяжеляющей судьбы магии. Каждое слово Юлайя для Императора — глоток свежего воздуха, который можно вдохнуть лишь на вершине священной горы или из горла юноши, на вершине не горы, но сладостного и всепоглощающего удовольствия. Стоит ли рассказывать о всех своих талантах Чон Чонгуку, фаворит пока еще не решил, но в нем почему-то живет слепая уверенность в том, что главнокомандующий армии о них осведомлен, ведь как минимум он имеет острый слух, и до него весьма может доноситься басс стона его идола, ну, а как программа максимума, прославленный воин не просто так возглавляет армию, а в кровавых сражениях сумел доказать, что стоит статуса умного мальчика с прозорливым рассудком. Тут хочешь не хочешь, а раздобудешь сведения обо всех утехах своего господина.       К слову, Юлай любит в шутку называть своего соперника «ребенок с игрушечным войском и картой страданий на песке», но отчасти это комплимент ранимой гордости Чон Чонгука. Он отличный стратег, умеющий вовремя перестроить ход сражения в свою пользу. Дело в том, что даже если всерьез заняться внутренней политикой страны, внешняя угроза никуда не девается, в крови искупайся, но защити свои границы, а это, хоть и славься Вион, является наполовину делом простым, так как Золотое море может защитить страну от пеших нападений врага, но также открывает возможность военно-морским силам нанести удар, и в это мгновение, нужно осознать одну простую вещь — никогда не строй замки из песка, рассчитывая на долгое царствование песчаного короля. Волны, как беды жизни смывают твои планы, надежды на будущее, с этим нужно смириться, но отчаянно продолжать бороться. Чонгук оттого каждое свое действие палочкой на берегу моря вырисовывает, в месте, что будет каждый раз напоминать о простоте устройства жестокой жизни. Перестройка жизни — обыденная вещь для непостоянной персоны, мальчик привык терять и забирать свое по праву силой, но никак не ожидал, что боги редко что-то возвращают обратно. Здоровье из разряда необратимого. Травы вызывают уже тошноту, а новые лица лекарей — отвращение.       Юлай, никогда не строил планы подобно Чонгуку, но любит наблюдать, как построенный песчаный замок смывается волной. В этот раз пострадало само нутро альфы, волна разрушила и забрала с собой надежду, а значит и сердце любимого фаворитом господина. Мучительный кошмар для Намджуна разрастается с пугающей быстротой, в один день воин пропускает опасный удар на тренировке от своего же ученика, в другой день его настигает солнечный удар. Молитвами правящей касты судьба дает небольшую передышку на момент восточного боя с несколькими бандами протестующего преступника под именем Снежный Барс. Перепалка кровавая, дополнять ее красками не имеет смысла, потому что концентрация красного на границе деревни Хаяо, невольно заставляет прикрыть глаза. Чонгуку удается прижать к стенке отряд сопротивления, удачно выбранный маневр и захват двадцати семи человек, немного поднимает дух во дворце. Командир армии вновь стоит по правую руку от Ким Намджуна и смотрит, как на эшафоте отсекают голову предателям. Но катана, лежащая на деревянной подставке, поблескивает при свете луны, шпионом пробравшимся в комнату, и лишь она делит первый кошмар Чон Чонгука о непонятном предсказаннии конца Корё. Сложно переломить человека сильного духом, он все время мчится вперед, доказывать свое превосходство и речи о жалости к себе совершенно не имеет. Каждый раз, когда новый кошмар настигает его глубокой ночью, он вспоминает события из жизни. Обновляя картинки прошлого, он невольно улыбается сам себе и своему упорству. Так ли сладка жизнь со значком на груди, стоило ли Чонгуку так желать статус Командующего Императорской армии? Как он его получил? — Ты изнуряешь себя тренировками, не думаю, что это пойдет на славу, — темно-синий ханбок, поверх нижней рубашки для солдата, шуршит при каждом шаге Намджуна. Официальность подчеркивается далеко не одеждой или широкополой прозрачной шляпой чеболей, а янтарным блеском глаз хищника, пришедшего учить другого зверя охотиться. — Вы меня недооцениваете, мой господин, я способен на большее, нежели сейчас. — Я знаю твою цену отлично, Гук, — Император дарит драгоценный дар — улыбку, такую бесценную для маленького ребенка двадцати лет отроду, — но все же, покажи мне завтра тот невероятный трюк с катаной, которым так восхищается толпа. Край шляпы Кима прикрывает драконий разрез глаз, острый и изучающий манеру держать оружие в руке Чонгука. Последнему хочется верить, что у него есть хоть малейший шанс стать правой рукой Императора, но увы, этот статус передается по наследству от старшего к младшему. Призвание Чонгука служить, но кажется оно больше учит его ждать. А точнее ждать благоволения судьбы на службу удивительному человеку, Ким Намджуну, чей тон, с которым обращаются к воину, родной, но по взрослому бесчувственный, он то и учит Чонгука не строить замки подле берега. — Я могу показать его прямо сейчас! — воодушевленно слышится от умельца катаны. — Негоже пускать кровь в день свадьбы брата, Чон Чонгук, лучше иди и порадуй меня другим способом. Добейся того, чтобы служить мне, верой и правдой, маленький амбициозный ребенок, я буду ждать тебя, столько, сколько потребуется, а пока иди и поздравь своего брата.       Чонгуку двадцать два и он не передаст поздравление своему старшему брату, а скорее примет их неожиданно для всех от своего дяди. Значок с на груди трупа в свадебном одеянии теперь красуется на плотной кожаной броне новоиспеченного Главы Императорской армии. Чонгук — амбициозный ребенок, с горячей кровью и холодным рассудком, не пришел на похороны своего брата, в белом одеянии не высказал сочувствие омеге, что стал вдовцом, не успев побыть мужем. Белые розы опускаются на землю орашенную пеплом, красные капли крови проливаются на поле боя, где Чонгук раз за разом доказывает свой статус Командира. Его катана была и будет единственной, что крики своего хозяина слышит, когда тот ночью вскакивает от очередного кошмара. Но придет день, когда алые одежды посетят комнату война. Чон Чонгуку двадцать чертыре и он не ведал, что золото так грудь умеет прожигать. — Что с тобой, ребенок бога Смерти и Любви? — Юлай смотрит на бледное лицо Чонгука и почти серую радужку глаза. Его взгляд пустой, смотрящий за спину вошедшего, мышцы — скованы, но воин усилием указательным пальцем назад показывает, рот немо открывает. Страх не то, что может испугать Чонгука, любовник Императора точно в этом уверен, но обернувшись назад и никого не увидев, это странное чувство начинает посещать и омегу. Пустота — есть хаос, а он безразличен. С того дня, каждую ночь из северного крыла замка разносится все новый крик о помощи, о надежде, хотя бы одной ночи без страданий. — Что с тобой, несчастный мальчик? — из раза в раз спрашивает омега, но тот молчит: о своих комарах ночью, когда взглядом прожигает какую-либо поверхность, из него слова не вытянешь днем, он все пропадает со своими бойцами и учениками.       Чонгуку двадцать четыре — самый расцвет перспективного война, но он увядает на глазах у своего господина. Потому что вот уже четыре месяца он мучается кошмарами по ночам, а днем ходит прозрачным признаком. Вначале, это конечно скрывалось от глаз Ким Намджуна, и каких усилий стоило Командиру Армии натянуть на себя серьезную улыбку и хоть какое-то настроение, Юлаю не известно, но каждую ночь он слышит плач одного из самого сильнейшего человека, которого знает. Даже недолюбливая того, с кем делит сердце правителя, Юлай идет к ногам золотого дракона. Огонь ведь тоже лечит, правда? Но холодным взглядом встречает неспавший трое суток Чонгук фаворита у чужих покоев. — Прошу тебя, не говори ему, не отбирай у меня единственную цель существования, иначе гибнуть мы будем вместе. — Ты мне угрожаешь, мальчишка? — Юлай чужую руку с проема дверей пытается отстранить, но сам под нее попадает. Его горло сжато железной хваткой. Здесь нет никакого мальчишки, один лишь демон, кровью врагов умытый, он предупреждает, чисто из уважения, но явно приказ высказывает. — Да, если потребуется. — Врешь, знаешь ведь, что моя кровь в тысячи раз дорожи любой. Мне нужно лишь указать, и смерть настигает моего врага, не то что тебе, катаной убиваться, я словом страх навожу, — хрипит душа, Юлай о пощаде не молит, им двоим в омуте чертей не холодно, комфортно, они с друг другом один на двоих ад делят, Ким Намджун, название имеющий, — Заставь меня тебе поверить. Докажи. Последним словом по сердцу, в глазах мутнеет, вновь дымка перед глазами и крик в горле застрявший. Рука разжимается, змею отпускает, та лишь волосы свои невиданной красоты поправляет, гадюки мало что боятся, а уж гремучии холоднокровные смерть за врага на считают. Ведь сидя на бедрах, восстающих на золотом троне, прекрасно видно цену жизни и бессонную преданность Императору. Ким Юлай единственным равным себе признает Чон Чонгука, лишь его каблуком не может к земле прижать, хоть клыки в его присутствии всегда обнажены, по израненному и без того сердцу, они никогда на скользили. Змея «чешуей» касается щеки война, что парализован страхом, медленно проходит по шее, задевает грудь, лишь слегка прикрытую льняной рубашкой и отпускает из кольца своего хвоста жертву, отравленную чужим ядом. — Ты дорог ему, а значит худшее, что ты можешь сделать, это навредить нашему господину. Ври мне дальше, но тот кого ты видишь, будь он даже твоим покойным братом от тебя не отстанет. Я не забочусь о тебя, я служу лишь ему. Фигура скользит меж дверей покоев Императора, там находит тепло и нежность, но так и не оставляет желанные сердцем слова. Юлай молчит о пугающем его Чонгуке и лепечет на ухо своему любимому слова самые искренние, о желании глаголящие. — Больше, — на выдохе, — глубже, — на вдохе, с придыханием и наслаждении, когда детородный орган нервный комочек внутри задевает. Ведь так красиво белый цвет страсти с красными простынями сочетается. — Мой господин, вы слишком меня любите, я не заслуживаю ваших даров, — внутри грызет совесть, непонятно откуда взявшаяся, она давит на разум, побуждает к действиям.       Намджун чувствует себя богатым до чертиков, Юлай опустошенным болотом, в грязи лжи искупавшись, он покидает покои Императора не дождавшись лучей солнца и усаживается у края кровати Чонгука. Но что он там забыл са до конца не понимает.       Сочувствие к страдающему развивается медленно. Омеге совершенно не жаль этого своенравного человека, он слишком дотошный и стремящийся к совершенству. Он хочет стать идеальным, а таких, как он не любят, их боятся и оттого ненавидят. Искусный любовник нейтрален к ребенку, но почему-то именно с четвертого месяца третьей луны в нем рождается колющее чувство переживания за психическое и физическое состояние Чон Чонгука. Все дело в том, что к нему по-братски привязан Император? — Спишь? — тихо спрашивает и кончик одеяла поправляет. В ответ ему отрицательно качают головой, все еще с прикрытыми глазами. — Почему? Молчание. Как и всегда, страшный секрет не раскрывается, ведь страдания не принято с кем-то делить. С Намджуном Чонгук не так близок. Он для него король, старший брат, но другом его назвать или близким человеком, нельзя, ведь образ правителя так далек от обычного война, пускай и золотой значок на груди носящий. Значок «Командира Армии Корё» даже сейчас поблескивает на ленте, на пару с катаной, покоящейся неубранной в ножны. Доверие к чужому тебе человеку рождается медленно, огоньком в стоге сена не осмеливается разгореться сильнее, под боязнью сильного порыва ветра, вера в человека осторожна и осмотрительна. Принимая решения, раскрыть и предоставить другому душу, человек тысячу раз себя спрашивает, вопросами мучает, продлевает страданий. Чонгук второй раз в жизни делает усилие и шагает вперед к человеку, к которому никогда не стремился. Юноша в красном халате не торопит, но и руку навстречу не протягивает, смиренно ждет смелого, но слепого шага. Альфа сейчас ребенок, что к родителю тянется, на успокоение рассчитывает. Жмурит по-детски веки и рот приоткрывает. — Если раскрою глаза, опять увижу его. — Кого? Опять тишина и время на усилие со стороны альфы. Его. — Я его не знаю. Он стоит за твоей спиной, — приоткрыв левый глаз, юноша показывает за спину Юлайя, — в двух шагах от левого плеча. Как и предполагалось, обернувшись назад никого не видно, да и никто на это не рассчитывал. Чонгук сказал это, уверенный, что одной глупостью больше, другой меньше, четырехмесячный кошмар из него большего идиота не сделает. Смех, вот что можно было ожидать от вечно задирающего старшего, но тот лишь с колен встает и начинает разбирать всевозможные бумажки у воина, что в недоумении меняется в лице и с вопросом ждет следующих действий. — Я пытался убить его, но это невозможно. Я хотел перестать спать, дабы не видеть кошмар, но теперь я вижу его наяву. — Какой он? — Что? — Чонгук не верит, что усыпанные кольцами руки держат тонкую кисточку и бумагу. У него в ногах сидит тот, кого меньше всего можно ждать. Юлай своеобразный, с дурацкой и раздражающей манерностью, необычной речью, сейчас полностью серьезно спрашивает: — Как он выглядит, Чонгук? Последней каплей становится имя Чона. Ни разу из алых губ это сочетание букв, имя образующее не доносилось. Почему? — Посмотри и скажи мне, его примерный возраст, характерные черты лица, а я его нарисую. — Ты делаешь это из жалости? — Искренне. Хочется посмотреть, как ты увидишь меня мужем Ким Намджуна, а не сдохнешь до этого, — врет, не потому что хочет, а потому что сам не знает почему душа его так тянет к противоположной фигуре в истории. Смеется ли змея, когда помочь хочет, ничтожность альфы показывает или превосходство свое доказывает? Но такое воодушевление посещает страдающего, что серость сходит с лица, румянец вновь на щеках. Есть ли это надежда? Или это называется поддержка? С того дня фаворит Императора посещает воина и дарит крупицы черт лица бумаге. Легким движением воплощает слова и описания в жизнь, рисует страдания в реальности и кажется становится легче. Смотря на точеные лица сначала бледной дымки, а затем на изображенные глаза, холод пробирает, но не так, как тогда, теперь рядом с ним хладнокровная змея часть мороза на себя берет. Что-то мистическое начинает проглядываться в нарисованном портрете. Каждый волосок воплощенным художником придает рисунку магический реализм, словно Юлай тоже видит призрака. — Похоже? — сидя на усыпанном бумагой ковре омегаполуголый и перепачканный в чернилах. — Нет, его губы… — Чонгук поднимает глаза на третьего гостя в комнате, — они пухлее и более мягкие. — Ты все еще не можешь определиться кто это: омега или альфа? — положительного ответа не следует, — мне было бы легче, зная, кого я рисую. Он поправляет линию губ и вновь обращает внимание на то, как именно смотрит чонгук на призрака. Теперь он его не страшится, поднимает уверенно глаза и это самый худший предвестник апокалипсиса. — Магия умеет разговаривать, странно, что она пока молчит, знаешь, это не важно кто перед тобой, он все равно тебя догонит, — повсюду рисунки глаз, десятки вариаций бровей и носа. С этими набросками можно нарисовать совершенного человека, но кажется именно такого они рисуют.       Относительно прозрачности светлые волосы, завязанные в высокий хвост, который спадает на плечи и волной холодной реки достает до пояса фигуры. Она неподвижна, как говорит свидетель, только изредка голову наклоняет, так что челка спадает и прикрывает очаровательные черты лица. Без спора магия создала идеальное существо, если Юлай действительно нарисовал это создание, то оно изумительно красиво: пухлые губы чуточку приоткрыты, словно вот-вот подарят поцелуй или откусят возможно скрываемыми клыками тебе половину души. Тут шансы сто к одному, что какой-то маг просто наложил на Чонгука по ошибке преследующего призрака. Ну так, знаете ли, маг неумеха….Полнейший лох.       В тот день был готов конечный портрет тени, Чонгук выдохнул, хотя бы оттого, что есть образ, а не глупые слова. Юлай ему вроде как верит и за эту жалкую неделю, они успели к друг другу привыкнуть. Плохо ли, что омега в комнате воина больше времени проводил, чем в покоях господина, плохо ли, что Чонгук с Намджуном словом не обмолвился. Страшно. Стыдно. Совествестно.       Красные шелка фаворит не посещал вот уже три дня, но отчего-то и Император к себе не зовет на душе не спокойно. Но как итог, Чонгуку лучше, он бодр и улыбается, в него вновь вправлен стальной стержень, который поддерживает его воинское состояние души, больше альфа не боится, а держит в руке пергамент с лицом, до страшного красивое и ауру до красоты страшную. Черная змея ползет в свои покои, мрачные думы заполняют его сознание. А ночью, того же дня в комнате Главнокомандующего Армии Чон Чонгука случается пожар. Жаркий огонь заполняет комнату, спасение нет, быть может Чонгук и правда ребенок бога Смерти и Любви, быть может родитель сжалился и не забрал его, а если это не так, то почему сгорело все дотла, кроме границы окружающей кровать альфы. В тот момент становится страшно, но фигура из яви пропадает обратно во сны и больше в бодрствовании не тревожит, наверное, не хочет наблюдать, как пеплом рассыпается комната. — Ах, как Император его любит, жить, верно, без него не может, — говорят они, а Юлай на свою собственную смерть идет, в королевские покои заходит. А следом за ним белая тень шествует.