Похождения

      Афелий горел. С каждым разом становилось всё хуже. Желание заполняло все частички тела. Каждая чешуйка желала, а цветок уже раскрылся и сочился соком.       Отец говорил, что у ксеносов с возрастом вырабатывается цикл, организм сам показывает, что готовится к цветению, но, начиная с четырнадцати лет, Афелий ни разу так и не смог предсказать, когда вновь гены ксеносов пробудят похотливое желание. Если бы все те, кто считал Афелия пай-мальчиком, знали, что у него иногда творилось в голове, вызвали бы бригаду инквизиторов. Но ни ксеносы, ни люди не могли читать мысли, потому пока о его страстных желаниях знал — понимал, скорее — лишь отец. Лекарства, правда, тот всё равно предложить не мог.       Афелий заворочался под одеялом, выгибаясь, словно змея. Он хотел найти позу, в которой напряжение станет хотя бы меньше, но это были первые дни цветения, когда справиться с напряжением было почти невозможно. Именно в первые дни родители не пускали Дамиана в логово одного цветущего и пахнущего цветка. И… о боги, Афелию лучше не стоило думать о друге сейчас. Цветок открылся ещё сильнее, ксенос почти почувствовал, как много смазки он выделял. Это было неправильно: так течь по своему другу.       Каждый раз, когда цветение начиналось, для Афелия это было целым испытанием. В какой-то степени, он до сих пор стеснялся происходящего. Первые дни были особенно сильными, и в эти дни сложнее всего было вовлечься в процесс. Отец говорил, что в этом не было ничего такого, они так устроены, но Афелий вырос в другой среде. Вряд ли его одноклассники даже могли представить, каково было чувствовать, как цветок изнывает жаждой.       Афелий вздохнул, круглыми глазами наблюдая, как более светлые, чем его чешуйки и хвост, лепестки между его ног раскрывались. Как с них капало. Пальцы рук сами собой сжались в кулаки, поджались на ногах, но колени всё равно разъехались в стороны, будто так стало бы легче. Нет, не стало. Только хуже.       Афелий провёл ладонями по животу, по едва подрагивающим бёдрам, будто пытаясь успокоить самого себя. Всё так запущено. Под одеялом всё было заполнено запахом Афелия. Его запахом, сигнализировавшем, что цветок был готов к опылению, или что сам цветок готов был опылить кого-то. Но никого не было.       У Афелия между ног была лилия. Почти земная, но нежно-сиреневого цвета. И у земных лилий было не так много лепестков. У Афелия их было много, где-то десять, со слегка волнистыми краями. Вообще, в таком положении сердцевина напоминала половые органы женщины. Это он понял после занятий полового воспитания в школе. Широкие лепестки обрамляли мягкую плоть в форму широковатой капли. В самой широкой части было и заветное, желающее отверстие, а выше, в узкой части, небольшой бугорок, от которого отходили небольшие отростки, также с каплей на конце. У Афелия была возможность изучить свой цветок. Цветение у него случалось часто, чтобы изучить не только внешний вид, но и самые чувствительные зоны (хотя сейчас весь Афелий был слишком чувствительным).       Первое прикосновение для него всегда было самым сложным. Это как заходить в водоём: вода первое время кажется слишком холодной, а потом привыкаешь и наслаждаешься. Афелий ещё раз провёл по животу, опускаясь пальцами всё ниже. Пальцы аккуратно прошлись между лепестками, пустив дрожь желания по телу. Афелий ещё сильнее подобрался. Лепестки были нежными и при прикосновениях испускали ещё больше сока, а прикосновения к бугорку выбивали воздух из лёгких. Афелий свесил длинный язык и почти коснулся им собственной груди, тот был весь в слюне, которой сейчас был чересчур полон его рот. Он шмыгнул носом и продолжил свой путь пальцами. Хотел бы он, чтобы здесь был Дамиан.       Долго придумывать фантазию не пришлось. Заплывшие желанием глаза уже видели, как друг бы очутился прямо здесь, в гнезде Афелия, как бы он возвышался над таким раскрытым и беззащитным ксеносом, как бы он улыбался.       Афелий опять всхлипнул, отгоняя наваждение, но ненадолго, только чтобы в одеяле найти пробку. Он чуть со стыда не сгорел, когда просил отца купить ему хоть что-нибудь для облегчения цветения, но вовсе бы умер, если бы пришлось приобретать всё это самому. Да и не хватило бы ему денег на такие навороченные. Пробка была высшего качества, с двадцатью режимами (могла даже имитировать движения человека). Афелий собрался с мыслями, весьма неприличными. Смазка ему была не нужна — с него уже прилично натекло. Он провёл прохладной пробкой прямо по нежным лепесткам и приставил её к анусу. Тот тоже уже расцвёл. Удивительно, как всё тело ксеноса было просто создано для такого. Будто и предназначения другого им эволюция не могла придумать.       Лепестки при приближении инородного предмета, который предназначался, чтобы наконец-то удовлетворить жажду, мягко обхватили материал. Организм лучше всего читал мысли перевозбуждённого ксеноса. Афелию не было больно, у его вида не было подобных защитных механизмов, но на какое-то время он замер от ощущений, слушая только, как бешено и сильно стучит сердце в груди. На вдохе пробка глубже и лучше устроилась, и в первый раз за этот вечер Афелий сорвался на нечто наподобие стона. Тихий и полный смущения.       — Чёрт, — на выдохе прошептал Афелий. Было слишком хорошо. Перед глазами вновь возник образ Дамиана. Тот улыбался, а в глазах его играли демонята, как у настоящего.       Афелий провёл пальцами по лепесткам, приподнимая вверх бёдра. Раньше он удовлетворял себя лишь пальцами, если хотелось Дамиана именно внутри, а не на, но отец купил и для второго, весьма чувствительного, отверстия игрушку. Длинную, слегка расширяющуюся к концу. Но Афелий всё ещё не решался. Он всё так же, как обычно, проник в мягкое лоно пальцами. Лепестки затрепетали, ровно так же, как и всё тело Афелия. Двух было достаточно, чтобы перед глазами замерцали звёзды.       Но скромности было в Афелие меньше, чем желания. Руки сами нашли нужный инструмент. С ровным основанием, чтобы можно было бы даже на учёбу ходить, и никто бы не заметил. Сейчас всё это казалось таким соблазнительным. Цветок легко поддался, а капельки-отростки даже слегка приподнялись.       Афелий так хорошо себя не чувствовал давно. Лепестки чавкали от выделяющегося сока, а Афелий скулил, закатывая глаза.       — Дамиан, — протянул Афелий, когда узел удовольствия сжался сильнее, но не спешил развязываться. Цветение затягивало процесс, мучая носителя цветка, заставляя изнывать, течь и хотеть большего.       Всё только начиналось.