What if?

Now, I`m fine, I`m lying on the floor again, Cracked door, I always let you in, Even after all this shit, I`m resillent. © Avira — Princesses don`t cry

В моём сознании всегда присутствовала какая-то паталогическая склонность ко всеобщему благу. Инстинктивно я начинала действовать во имя какого-то спасения, прежде, чем проанализировать. Позже через много лет я стану воспринимать это как огромный свой недостаток. Всегда было понимание: чтобы я ни делала, это всё правильно. Так или иначе, несмотря на методы действий, всё приводило к благой цели. Но иногда результат был такой, что непроизвольно опускались руки и хотелось кричать на весь мир «Где я допустила ошибку?». Винчестеры не справились. Последняя печать пала с убийством Лилит, а Люцифер выбрался из клетки. На миг перед глазами возникли все ошибки, которые я совершила за последнее время. Так значит, я где-то просчиталась? Где-то не уследила за всем расположением дел, раз в итоге всё обернулось против нас? Нет, у меня была не только склонность к благим делам паталогической. Такой же была моя вера. Она позволяла мне каждый день делать шаг вперёд и не опускать руки ни перед чем. Моим сердцем, которое давало мне жизнь и силы для существования, была именно эта вера в Нашего Отца. Моя уверенность в его правоте касательно всего была непоколебима, и это заставляло меня двигаться только вперёд. Хочу перенестись к Винчестерам, чтобы поговорить о дальнейших планах действия. Несмотря на их прямое причастие к надвигающемуся концу света, они готовы были исправлять свои ошибки. Правда, при этом люди были уверены, что непосредственным решением их оплошности могло стать убийство Люцифера. И стоило их убедить, что дьявола не уничтожить так просто. Вспоминаю, что сама же поставила братьям печати Еноха на рёбрах, чтобы скрыть от ангельского взора. Как-то не подумала, что при этом они будут скрыты и от меня. Ладно, впервые уместно то, что в своё время по настоянию Дина я обзавелась сотовым. Тогда мне казалось это бесполезной вещью, но сейчас — отнюдь. Номер, который я запомнила, принадлежал Сэму. — Да? — Сэм, это я, где вы? На том конце провода повисла короткая пауза, которая намекала мне на удивление охотника, который не ожидал моего звонка в принципе. — Кассиэль? Эм, мы в больнице Святого Мартина, а что ты…? Вопрос остался незаконченным, так как я сразу же сбросила звонок. Лёгкое усилие, — и я уже на крыльце лечебницы, которую мне назвал Винчестер. Зная место расположение, уже не так трудно найти парней по этажам. Сворачиваю в коридор на втором этаже и сразу вижу знакомые две фигуры в конце коридора. Братья оборачиваются, услышав мои шаги, которые гулко слышались в полупустом коридоре. — Сотовый, Кас? Серьёзно? — насмешливо спрашивает Дин, едва я приблизилась к ним. Парни стояли у входа в одну из палат. — Те печати на рёбрах, что я нанесла вам, скрывают вас даже от меня, — ответила я спокойно. — Мне… Не успела и закончить фразу, зачем я, собственно, пришла, как меня перебил возглас из палаты — я узнала голос Бобби Сингера. — Хватит там шептаться, — раздраженным тоном произнёс мужчина из палаты, — это ведь ты там, пернатая, а? Давай, прикладывай ко мне свои руки, и я пошел! Выглянув из-за спины Винчестера-старшего, я лучше рассмотрела старого охотника. Он сидел в инвалидном кресле спиной в нашу сторону. Наслышана о том, что случилось, и искренне сопереживала ему. От него исходила досада и какое-то загнанное отчаянье; Бобби Сингер определённо не видел такого исхода своей жизни. — Ну, ты собираешься меня исцелять, или мне тут до вечера торчать? Очевидно, что просьба охотника была не какой-то фигурой речи. Впрочем, вполне логично, что люди просили о помощи, а учитывая те эмоции, что излучал мужчина — он рассчитывал на меня, как на последнее средство. Оба Винчестера тоже вопросительно скосили взгляд на меня, словно безмолвно подталкивали к действиям. И мне стало как-то не по себе, — кажется, люди называют такое ощущение неловкостью, — потому что исцелить Бобби Сингера я была не в силах. Помедлив, я переступила порог палаты. — Я не могу. Говорить такие слова было непросто. Признание собственной беспомощности оскорбляло меня. В какой-то момент я даже запуталась, чьё именно отвращение к себе ощущаю: охотников, или своё собственное. Старый охотник медленно повернулся к нам, отрывая свой взор от окна. Сложно было смотреть в ответ на него; если бы люди могли убивать взглядом, то только таким, каким сейчас на меня уставился Сингер. — Что значит «не могу»? — повторил он фальцетом, в попытке передразнить меня, что выглядело крайне недружелюбно. И снова меня одолело какое-то никчёмное чувство, когда поняла, что придётся объяснить этому человеку, что мои возможности стали ограниченными. Было бы куда легче, если бы эти люди не задавали так много вопросов, а больше обращались к смирению. — Я отрезана от небес, и от части небесных сил, — коротко ответила я, с трудом глядя на Бобби Сингера, который не переставал прожигать во мне дыру взглядом. — Что-то я могу, что-то уже нет. Мне очень жаль. Человеческие эмоции очень ощутимы, почти физически. Словно дуновение ветра или вибрации в воздухе возле наэлектризованных станций. Вот и в этот раз я буквально почувствовала, как от охотника отделился гнев и дикая безысходность. Они были столь мощными, что мне показалось, смогут затопить моё сознание. — Засунь свою жалость себе в зад, — зло произнёс мужчина, от чего я невольно вздрогнула. Агрессивные выпады со стороны людей всегда воспринимались мною слишком болезненно; я снова почувствовала себя плохо от собственной бесполезности. — Раз твоё ангельское моджо закончилось, какого хрена ты тут забыла? — Эм, мне нужна ваша помощь, — пробормотала я, понимая, что уже не знаю, как долго смогу выдерживать этот острый взгляд старого Сингера. Он издал какой-то гортанный насмешливый звук. Его явно не удивило то, что я озвучила, скорее наоборот — как мне показалось, даже разочаровало. — Ну, разумеется, тебе нужна помощь, — тихо проговорил Бобби Сингера, отворачиваясь обратно к окну. Я не смогла не вздохнуть с облегчением, когда пылающий взгляд был отведён от меня. Мне было не по себе, как я уже говорила. Не покидало ощущение, будто я подвела их, особенно после слов мужчины и того, как он смотрел на меня. Причём это разочарование исходило не только от него. Пускай Винчестеры послушно не встревали в наш странный диалог, но я ощущала их ожидание, они тоже надеялись на мою помощь. Надеялись и точно так же разочаровано выдохнули, поняв, что я не смогу быть полезна в излечении их наставника. Старый охотник ясно дал понять, что больше не будет разговаривать со мной. Помедлив, я повернулась к Винчестерам, которые заинтересовано смотрели на меня, ожидая, когда я озвучу свою просьбу о помощи. — И так, — первым заговорил Дин, когда мы сместились к краю палаты, — скажи, что ты хочешь помочь нам убить Люцифера? — Нет, — ответила я твёрдо, — это глупо. И это невозможно. Натянутая ухмылка Дина дрогнула и превратилась скорее в гримасу: — Оу, ну, спасибо за поддержку, ты, как всегда, на высоте. Я подавила вздох. Порой мне трудно было понять, говорит ли Винчестер-старший в прямом смысле слова или это всего лишь сатирическое высказывание, которое направлено на высмеивание или сокрытие собственной неидеальности. Но в этот раз его слова сочились язвительным ядом, и я ощутила его горькую досаду. — Я не сказала, что не собираюсь ничего делать с этим, — добавила я; внутри появился намёк на тлеющую злость. Даже не злость, а… я просто в который раз возмутилась тому, как быстро делают выводы люди, даже не дослушав до конца. — Дьявола можно разве что заточить обратно в клетку. И я хочу найти способ. Вернее, кое-кого, кто сможет нам помочь. Лица парней аж вытянулись в удивлении, мои слова явно заинтересовали их. — Я хочу найти Бога. Так же быстро, как братья оживились, так быстро они сникли. Я растерянно нахмурилась, не понимая, почему от них снова исходит разочарование. Винчестеры впихнули меня внутрь палаты и резко закрыли двери, чтобы не нашлось случайных лишних ушей. Сэм отошел и сел на край больничной койки, пока Дин остался напротив меня. — Бога? — переспросил он с недоверчивым видом. Мне стало не по себе. Так бывало, когда разговор с Винчестером-старший проходил будто наедине. Когда между нами устанавливался зрительный контакт, — даже, если в помещении кто-то находился ещё, — у этого мужчины была способность заполнять собой всё пространство вокруг. И порой я ощущала себя слишком мелочно, когда снова появлялось такое впечатление. — Да, — меня всё ещё одолевало непонимание от их реакции; почему здесь нет никакого воодушевление и надежды? Чтобы добавить убедительности своим словам, я добавила: — Я слышала, он где-то на земле. Его можно найти. Но ничего не изменилось. Казалось, это ещё больше вызвало неодобрение у присутствующих. — Не понимаю, о чём ты вообще? — ошарашено заговорил Сэм, но его слова звучали более мягко, нежели его брата. — Ты так говоришь, будто он прячется где-то в Мексике… И как долго, по этим слухам, он тут? Почему именно он подумал про Мексику? С чего бы Богу быть именно в Мексике? Я мотнула головой, словно стряхивая дурацкое замешательство и попыталась продолжить мысль: — Послушайте, я говорю о том, что… Но мне не дали договорить. Дин, который стоял напротив шумно вдохнул воздух, закатив глаза. — Так, погоди, юмористка, давай побольше конкретики, — заговорил он тем тоном, который я на дух не переносила. Этот тон он использовал всякий раз, когда пытался мне что-то объяснить, считая меня дурочкой. — Даже если Бог есть, он или умер, это в лучшем случае, или… — Он есть, и он тут… — … или он жив-здоров, вот только ему глубоко плевать на всех нас. Тебе не кажется, что с учётом происходящего вокруг дерьма, ему следовало объявится бы давным-давно! Несколько секунд мы смотрели друг на друга. Каждый раз, во мне что-то трескалось, когда именно Дин тыкал носом меня в свой скептицизм. Всякий раз, кода этот охотник указывал на тупики, мол, смотри, ты не всё знаешь о мире, не стоит даже пытаться что-то говорить. Я пришла к ним за помощью. Я пришла к ним с решением. И вместо того, чтобы выслушать до конца, меня сразу же обрывают и обвиняют в непонимании. Обвиняют в вере, ведь как иначе назвать? Эти братья всегда слепо шли друг за другом, невзирая на то, насколько абсурдны их решения. И тут они даже не пытаются открыть глаза на то, что говорю им я, Воин Господень! Пройдёт пару лет, и я смогу лучше понимать этих людей. Я смогу понимать ход их мыслей, пока сама не начну видеть с их стороны. — Это не теологическая проблема, это стратегия! — заговорила я и даже не сразу заметила, что при этом судорожно сжала свои руки в кулаки. — С божьей помощью мы сможем победить! Я ждала, что их глаза распахнуться. Я ждала, что донесу им это просветление, ведь появился крошечный шанс, что у нас получится, что мы найдём Отца! Неужели они не ждали этого всю свою жизнь — подсказки, намёка, какого-то знака, что у нас есть поддержка свыше? — Это пустые мечты, Кас, смирись уже. Как я говорила, каждый раз во мне что-то трескалось, когда Дин растаптывал мои надежды. Он пренебрежительно отталкивал любые попытки помощи и поддержки. И почему-то, — этот вопрос особенно не давал мне покоя длительное время, так как заставлял испытывать странное смятение, — именно этого охотника мне было важно убедить в моём убеждении на светлое будущее. Так было важно, что ощущалось больно физически, когда он в ответ бросал мои мысли на землю и топтал их своих саркастическим тоном. Я сделала шаг вперёд, и на этот раз сознательно впивалась ногтями в свои ладони. Внутри заклокотала необъяснимая ярость. Вернее, объяснимая, но шелохнулась мысль о том, почему она так резко появилась где-то между рёбер именно на словах старшего. — Я убила двух ангелов на этой недели, своих братьев, считай, подписала себе этим смертный приговор. Мою голову требуют теперь все, — сквозь зубы пылко начала говорить я, даже неосознанно сделала шаг ближе к охотнику, от чего его запах машинного масла вперемешку с одеколоном стали слышны более отчётливо, чем обычно. — Но в итоге вы провалились. Вы с братом начали конец света, который мы все так усердно пытались уберечь, — мой голос оказался совсем тихим, но напоминал злостное рычание, хотя злости в моей тирады не было вовсе — разве что отчаянье и горечь. — Я восстала ради вас, и при этом потеряла всё. Всё, Дин. Так сделай же мне хотя бы маленькое одолжение, и держи своё мнение при себе. Я умолкла, но взгляд не опустила. Также, как и старший, смотрела прямо в глаза, вкладывая весь свой пыл в этот жест. Мне всегда было непросто во время наших с ним спором не опускать взгляд. Не могла, потому что эти дурацкие человеческие глаза с зелёным проблеском каждый раз пытались показать своё преобладание. В этот раз выражение лица Винчестера-старшего перестало быть высокомерным и самонадеянным. Теперь он казался ошарашенным, словно я сказала ему что-то такое, о чём он не догадывался. Внезапно ко мне пришло озарение: то, что меня душило, было обидой. Дикой обидой за то, что мою преданность одной цели и веру в двух смертных, не просто переступили, — на неё не обратили внимание и даже не поставили во главу вещей, которые стоит тщательно подумать. Никто из охотников даже не задумались о том, что потеряла я, встав бок о бок с ними в этой борьбе. Позже Дин мне всё же отдаст свой кулон, который был чем-то вроде божьего индикатора. Но сделает он это насторожено, без особого желания и доверия. И снова такое отношение останется болезненным рубцом в моём сознании. Дин верил в то, что можно спасти своего брата от смерти, но при этом отказывался признавать спасение свыше. Отказывался верить мне признавать это, стоя перед ангелом. Обида стала частым моим спутником в общении с Винчестерами. И я редко отвечала на их выпады, на их странные фразы или решения. А Дин… что ж, больно было осознавать тот факт, что я так и не столкнулась с благоговейной благодарностью мне за спасение из ада. Больно было, что только я ощущала ту неосязаемую связь после того, как прикоснулась к его душе. Порой я жалела и проклинала то своё решение вытащить его душу из нижнего царства. Но вместе с тем почти сразу же испытывала необъятное облегчение, что всё-таки это сделала. Ненавидеть и любить одновременно, противоречие — одно из самых ненавистных мною явлений в человеческом мире. К слову, я никогда не принадлежала этому самому миру. Мне очень импонировало выражение людей про белую ворону. Оно очень точно отражало моё положение среди людей. И мало, кто знает, но это ощущение изгнала из меня впервые охотница Эллен Харвелл. Та сама, с которой я имела дело незадолго до её гибели. Мы выследили Люцифера и смогли вычислить место его нахождения. Собирая все наши силы, я вместе с другими охотниками разместилась у Бобби Сингера. Он любезно предоставил нам место, и я даже поблагодарила его. Но почему-то в ответ услышала ворчливое «было бы за что благодарить». И снова я с непониманием смотрел вслед охотнику, который отъезжал на коляске в гостиную. Он всегда язвил и отпускал саркастические реплики, словно он безразличен ко всему. Но ведь я ощущала беспокойство, веселье и даже что-то мягкое и необъятное, вроде, вроде… как же это… ах да, попечительскую заботу. Что-то схожее можно было ощутить у родителей по отношению к своим детям. — Эй, что ты тут делаешь? Я оглянулась. Ко мне подошла Эллен, которая направлялась из подвала в гостиную. Она казалась мне красивой женщиной. Её утончённые черты лица дополнял стальной блеск в глазах, и я за сегодня несколько раз запиналась — настолько увлечённо рассматривала её. Ещё одной странностью для меня было то, что люди слишком злобно реагировали, если их рассматривать или сказать, что ими любуются. — Стою, — просто ответила я, облокачиваясь на деревянную лестницу. — Просто стоишь? — скептически переспросила охотница. Мне сложно было понять её замешательство. — Ну да, я жду, — так же кивнула я, слегка поведя плечами. Подумав, добавила, словно объясняя: — до завтра ведь более пятнадцати часов, а сон мне не свойствен. Моя собеседница посмотрела на меня, так словно я была чем-то из ряда вон выходящим. — Может, хотя бы выпьешь? — снова предложила она. Я задумалась и сказала на это следующее: — Вообще-то, мне не нужно увлажнять организм употреблением воды или чаем. — Приглашение выпить обычно у людей предполагает употребление алкоголя, — вкрадчиво заговорила Харвелл. — Полагаю, вряд ли ты когда-то пробовала скотч? — Моё вместилище любило по пятницам выпить виски. В моей памяти заложено воспоминание о вкусе спиртного, — оживлённо произнесла я. Неожиданно для самой себя, мне понравилось вести непринуждённую беседу, тем более с инициативы самой Эллен. — Мда, всё ясно, — она сокрушенно покачала головой, и я заметила на её лице намёк на улыбку. — Идём, раз уж есть вероятность, что завтра мы не переживём, стоит дать тебе опробовать алкоголь напоследок. Я не стала спрашивать, почему именно алкоголь является чем-то столь важным, что его нужно употребить перед важным делом. Но мне очень польстило то, что женщина упорно потащила меня в гостиную к остальным. Внезапно, мои планы о том, чтобы простоять всю ночь под лестницей, ожидая рассвета, показались мне унылыми. На диване у камина сидела дочка Эллен — Джо, которая с сосредоточенным выражением лица точила ножи. Я знала, что Дин с Бобби где-то на улице в гараже; Сэм изучал какие-то книги за столиком на кухне. Охотница подвела меня к журнальному столику возле камина и усадила меня в кресло напротив. Я с удивлением заметила, как она выставила кучу стопок, которые доверху заполнила янтарной жидкостью из бутылки. — А теперь пьем поочерёдно. Это было так странно и уютно. То есть, ничего уютного не было в том, что я одну за одной выпивала ёмкости с алкогольным наполнением. Но забавно было видеть, как она сдавленно смеётся или просто улыбается на разные мои реакции. Особенно её повеселило, когда я опрокинула в себя первую стопку и буквально поперхнулась им; жидкость очень неприятно пошла наружу через нос. — Нормально, привыкнешь, — с весельем хмыкнула Эллен. Позже к нам присоединилась Джо, которая с озорным взглядом считала, кто из нас двоих выпил стопок. Украдкой я поглядывала на неё, рассматривая. У неё были черты матери, довольно стройная и подтянутая фигура. Ещё через пять стопок я поняла, что интерес к ней увеличился. Причём, не самый доброжелательный. Рассматривала девушку искоса и не могла понять, что же так меня тревожит, озадачивает в ней. А потом в гостиной появились охотники. Тогда во мне уже был второй десяток стопок. И я упорно не поднимала взгляд от журнального столика, на котором мы с Эллен устраивали наши состязания. Бобби Сингер что-то проворчал на это, а после отъехал дальше на кухню. А Дин наоборот, засмеялся, потешаясь с увиденного. Он сказал, что неплохая идея показать мне разные прелести человеческих будней. И в тот вечер его смех мне показался самым мелодичным звуком из всех, что я слышала. Искристый, обволакивающий — редко его услышу от вечно сосредоточенного и порой самодовольного охотника. Через какое-то время Джо отошла с ним переговорить, а я снова словила себя на мысли, что думаю об этой девушке слишком странно. Мысли эти были похожи на черную смолу — вязкие и не самые приятные. И я так и не смогла в тот вечер ответить на вопрос, почему чувствовала себя так странно по отношению к ней. Я многого не понимала ни тем вечером, ни годами позднее. Пройдёт немало времени, прежде, чем я осознаю, что тогда меня одолевала зловещая ревность, о которой я могла только слышать. Спустя длительное время я пойму, что человеческие эмоции очень странное явление. Они заложены лишь в человеке, но их вполне реально ощущать кому-то из других созданий. Если открыть сердце, открывается целый калейдоскоп чувств. Я солгу, сказав, что все они прекрасны. Есть такие, от которых хочется выть и лезть на стены; есть такие, которые могут заставить покончить с собой. Но так или иначе, все они создают общую картину сказочного человеческого восприятия. И ради такого восприятия не жаль ни крыльев, ни силы, ничего.