Глава LVII
6 февраля 2026 г., 12:06
Всю ночь Магда кемарила на вокзальной лавке. Она прижала к груди сумочку, положила ноги на чемодан и старалась не свалиться на пол, когда проваливалась в сон. «Не проспать бы семь утра, — вертелась вялая мысль. — Не проспать...»
В шесть она не выдержала и, стараясь не качаться, поспешила к почте. Лучше мерзнуть, чем упустить почтальона с машиной. Веки налились свинцом, улочки подернулись странной, призрачной дымкой, казались слишком яркими и одновременно нечеткими, будто она смотрела через мутное стекло, и Магда сиротливо прижалась к ледяной стене почты, отчаянно вглядываясь в предрассветную темень. Скорее, скорее бы сесть в машину! О, она проспит сутки, если не больше, когда доедет!..
Наконец около семи к служебному входу подкатил потертый темно-желтый фургон. Почтальон, усатый тощий дядька с выступающим кадыком и обветренными губами, выпрыгнул из-за руля, громко крякнув, и раскурил сигарету. Женщина из окошка протянула ему термос с кофе. Магда неловко кашлянула.
— Подкинешь девушку, Йохан? — встрепенулась женщина. — До Штраупица?
— Подкину, — кивнул почтальон, туша сигарету о борт фургона. — Прыгайте, фройляйн. Внутри тепло, не замерзнете.
В кабине пахло бензином, дешевым табаком и старой кожей. Магда поспешно забралась на скрипучее сиденье, пристроила чемодан в ногах и с облегчением откинулась назад. Тело мгновенно обмякло, пружинистая спинка подкинула ее, и она едва не съехала набок. Через полчаса вернулся почтальон. Двигатель фыркнул, и они, миновав сонные булыжные улочки Люббенау, выехали на узкие проселки. Город исчез за поворотом. Начался настоящий Шпревальд: черные подмерзшие каналы, луга, бесконечные леса. По обе стороны дороги в черной воде тонули отражения искривленных ольх, их голые ветви переплетались в сумрачный туннель; кое-где из тумана проступали очертания высоких стогов на помостах, в предрассветной мгле они казались огромными бесформенными великанами, застывшими в ожидании зимы. Бензиновые выхлопы смешались с тяжелой болотной прелью, и от этого застучало в висках.
— К родственникам едете? — поинтересовался почтальон, переключая передачу. — Глухое местечко, как же вы добираетесь обычно?
— Поездом, а там меня встречают, — отозвалась Магда. — Спутала станции.
— Небось потеряли вас, а?
— Наверное… Я звонила вечером… — она боролась с дремотой и клевала носом.
— Погода сегодня неплохая, правда? — почтальон чуть приоткрыл окошко. — Вчера всю ночь дождь лил со снегом, думал, размоет дороги. А вот сегодня выглянуло солнышко!
— М-мм, — сонно согласилась Магда.
— У нас дороги плохие, фройляйн. Если размоет, почту не развезти, а народ страдает, ждет. С фронта, из столицы… Да мало ли откуда. Сразу жалуются. А что ж поделать, если мы главный местный город?
— Мм-хм.
Как давно ее не называли фройляйн! Она не сняла перчаток, почтальон не видел кольца. И к лучшему. Не узнает, небось.
— Не укачивает вас?
Магда приоткрыла один глаз. Говорить не хотелось совершенно. Каждое слово требовало сил, которых не было. Голос почтальона доносился откуда-то издалека, словно сквозь вату, она улавливала лишь обрывки фраз.
— А дорога тут извилистая, — продолжал Йохан, обращаясь скорее к себе. — Особенно вот эти повороты, к Штраупицу. Кабы не почта, никто бы сюда зимой и не совался. Тихо тут, фройляйн. Хорошо. Всем бы так жить, а?
Магда промычала что-то невнятное. Почтальон, решив, что она согласилась, радостно продолжил. Она перестала вслушиваться. Фургон подпрыгивал на гати, под днищем глухо и тяжело хлюпала потревоженная вода, монотонный бубнеж убаюкивал, веки смыкались сами собой. Она проваливалась в забытье на несколько секунд, потом резко вскидывалась на очередном ухабе, хватаясь за край сиденья.
В конце концов она все-таки задремала и очнулась, когда почтальон тронул ее за рукав и кивнул на поле:
— Вот и Штраупиц. Мне направо, фройляйн, вам налево. Я б вас и в деревню подбросил, да не проеду.
— Я дойду.
Магда сомневалась, что дойдет, но самоотверженно спрыгнула с подножки и всунула Йохану пару рейхсмарок, хоть он и отказывался.
По полю она тащилась долго, с передышками, останавливалась, надеясь не рухнуть в грязь вместе с чемоданом. Очень хотелось его бросить, но кто за ним вернется? Магда точно не смогла бы сегодня. «Можно подумать, тетя Габи не нашла бы платья, — она остервенело тащилась к деревне, считая шаги. — Однажды я научусь сначала думать, потом делать». Черная земля, жадно впитавшая ночной снег, превратилась в густую патоку. Она облепляла обувь тяжелыми комьями, поле словно пыталось удержать Магду, не пустить к спасительным белым башням кирхи, маячившим впереди. Холодное, почти белое солнце стояло низко над горизонтом, превращая разлитые в колеях лужи в осколки грязного зеркала.
Тетя Габи открыла сама. На стук долго не отвечали, и Магда успела мрачно подумать, что опоздала, когда дверь наконец распахнулась.
— Господи Боже мой, Мэдди! — Тетя Габи стояла на пороге, повиснув на дверном косяке, тяжело дыша. Кажется, она тоже всю ночь не спала — вид у нее был в высшей степени встревоженный и измученный. — Заходи, живо. Ты меня с ума решила свести? Пешком из Берлина шла, что ли?!
— Простите, — пробормотала Магда, переступая порог. — Я... поезд...
— Мне звонили, сказали, что ты должна приехать вечером. Вечером, Мэдди! А сейчас новый день.
— Долго рассказывать…
Тетя Габи усадила ее на мягкий диван у камина, где уютно трещали дрова, и укрыла теплым пледом. Магда благодарно закуталась, чувствуя, как холод, засевший где-то глубоко внутри, постепенно отступает. Она справилась.
— Рут уехала за продуктами, вернется к вечеру, — тетя Габи тяжело опиралась на трость. — Ты голодна? Хочешь чаю? Или, может быть, что покрепче?
— Я сама налью, — прошептала Магда.
— Куда тебе! Обваришься еще. Не думай, что я немощная старушка. До кухни я в состоянии доковылять. Надо попросить Рут выломать эти проклятые пороги, чтобы можно было проехать на моей тарантайке.
Магда измучено прижалась виском к деревянному подлокотнику. Тепло от камина окутывало, утаскивало за собой в полумрак.
— Мэдди, — мягкий голос вернул ее к реальности. — Потерпи немного, моя хорошая. Выпей. Тебе нужно согреться, не то свалишься с лихорадкой.
— В сумке бланки…
— Бланки могут подождать, дитя, — тетя Габи всунула ей чашку и с явным облегчением опустилась в свое кресло на колесиках. — Что случилось? Что за задержки?..
Мысли расползались, Магда не могла собрать их воедино. Рассказ получался рваным и непоследовательным.
— Подожди, подожди, кто такая Мария? — тетя Габи удивленно вскинула брови.
— Жена Конрада… — Магда старалась не выронить чашку из ослабевших пальцев.
— Его жена? Все мужчины одинаковые, ничего не сказал, гаденыш, что женат.
— Я села на первый же удобный поезд, — выдавила Магда. — Потом испугалась и вышла в Люббенау. Тетя Габи, заберите бланки!.. Я спать не могу из-за них!
— Успокаивайся, хорошая моя, — тетя Габи накрыла ладонью ее руку. — Заберу. Но не мне же через поле катиться на своей телеге на ручном приводе, правда? Куда торопиться? Рут приедет, заберет и отвезет. А ты допивай чай и ложись прямо здесь, на диване. Наверху не постелено, я туда не вскарабкаюсь, да и ты сейчас не ходок. И не слушай никогда своего безголового абверовца, даром что разведчик, а разумности как у полена.
Магда хотела возразить: может, ей стоит самой отвезти документы? Но слова застряли в горле. Нет, она и двинуться не сможет. Тетя Габи права, пора сдать вахту.
— Я так боялась, — прошелестела она. — Каждый раз, когда кто-то проходил мимо в поезде, я думала, это за мной. Что сейчас остановят, обыщут, найдут... И на вокзале, как же боялась, что украдут сумочку…
— Но ничего не украли. Спи, дитя. Вечером расскажешь подробнее, что тебя понесло круги нарезать. Я так ничего и не поняла. Ложись здесь, наверху не постелено.
Тетя Габи, преодолевая сопротивление собственного тела, медленно поднялась, опираясь на спинку дивана. Она помогла Магде вытянуться, подложила под затылок пахнущую лавандой подушку и подоткнула в ногах края пледа. Серый котенок, вымахавший за месяц в длиннолапого несуразного подростка, устроился под коленями, замурлыкал и принялся месить лапами, выпуская когти в лодыжки сквозь колючую шерсть. Магда благодарно вздохнула. Живое тепло и настойчивое мурлыканье вытеснили напряжение этой ночи.
Проснулась она уже к вечеру от тихих голосов на кухне. В комнате было почти темно. Тяжелые шторы светомаскировки не пускали внутрь синие сумерки, и только огонь в камине отбрасывал дрожащие рыжие блики на темные потолочные балки и медную посуду на полках. Котенок умывал острую мордочку на подушке, нагло щуря зеленые глаза. «Хитрюга, — Магда шевельнулась, осторожно села и скинула плед. — Сколько мышей ты переловишь…».
— ...все прошло гладко, — докладывала Рут. — Передала, как договаривались. Никаких проблем. Оба прошли.
— Слава Богу, — вздохнула тетя Габи. — Как же так Вильгельм ошибся?
— И на старуху бывает проруха.
— Конрад дурак.
— Дурак, — легко согласилась Рут. — Как любой мужчина. Мог бы и сам съездить, офицер называется. Бедная девочка, натерпелась же она!
— Да ладно сам, у нас что, агентов мало?!
Магда нарочито громко прошла по коридору. Рут встрепенулась, выглянула из кухни и тут же расплылась в улыбке, крепко обняла ее.
— Проснулась, спящая красавица. Садись поесть, а то скоро станешь прозрачная как стеклышко, — она пощупала ее плечи. — Что, не кормят тебя в Берлине?
— Кормят, — Магда усмехнулась. — Каждый день завтраками в министерстве.
— Ну еще бы, — Рут усадила ее поближе к плите, тяжелой чугунной «кухонной ведьме», от которой все еще пышало жаром. — Сладкие речи, горькие слезы. И не вздумай говорить, что не голодна. Я, знаешь ли, готовить не люблю, а тут расстаралась, выторговала кусок сала.
— Я очень голодна!
Ела Магда последний раз вчера вечером, и то наспех. От волнения кусок в горло не лез. Почтальон, хоть и славный дядька, завтраком не поделился. Да она бы и не смогла есть в этом жутком вонючем фургоне. Консервная банка, а не машина! Теперь, когда все обошлось, стало легко и весело, картофельный суп казался божественным, а эрзац-кофе вполне сносным. Магда решила, что о тревогах поговорит потом. Потом расскажет тете Габи о ранении Хельмута, потом объяснит, зачем сошла на станцию раньше, потом расскажет, что стряслось у них с фрау Геринг… Все потом.
***
Ни Конрад, ни Канарис, ни тем более Магда понятия не имели, как неудачно они выбрали время для операции. Стоило ей уехать, как прогремел взрыв в мюнхенской пивной, чуть не унеся жизнь Гитлера. Берлин задыхался от слухов, телефоны разрывались от звонков корреспондентов и партийных бонз, а в коридорах власти ходили самые невероятные версии. В «Бюргербройкеллер» направили комиссию экспертов, Гейдрих прочесывал Мюнхен в поисках следов заговорщиков, а Геббельс практически не покидал кабинета, координировал информационную кампанию и следил, чтобы пресса подавала события в нужном свете. Поверить в случившееся министр пропаганды никак не мог. Покушение! Наглое, под самым носом у гестапо. Только провидение спасло их всех. Каждый год все шло по одному сценарию, он старался подгадать время под символическое число, речь фюрера должна была звучать с полдевятого до десяти. Потом Гитлер возвращался в Берлин на самолете, а Геббельс позволял себе отоспаться и ехать утром. В этом году планировали как обычно, но туман... Даже Геринг согласился: погода нелетная. Гитлер заявил, что в Берлине ему нужно быть непременно, поэтому он поедет поездом. Геббельс настаивал, что нельзя менять расписание, неправильно ломать традиции, что он столько сил потратил, продумал каждую деталь, отрепетировал каждый момент! Нельзя же все рушить из-за какого-то тумана! Неужели нельзя лететь утром? Да кому он нужен посреди ночи в Берлине?! Фюрер уперся, и Геббельс уступил, урезал его речь, покромсал собственное выступление, после чего сердито покинул зал, и ветераны с гостями тоже постепенно стали расходиться. Министр пропаганды не в самом лучшем расположении духа добрался до отеля и собирался спать, когда ему доложили, что в пивной взорвалась бомба. Каких-то тринадцать минут отделяли их между жизнью и смертью! Если бы не туман, они все были бы мертвы. Фюрер. Рудольф Гесс. Генрих Гиммлер. Йозеф Геббельс. Гауляйтеры Баварии. Высшее руководство партии и Мюнхена. Три тысячи человек в зале… Взрывная волна разрушила часть крыши, разметала ряды ближайших к трибуне слушателей, погибло несколько людей, множество раненых, и он в ужасе прикидывал, что было бы, если бы за фюрером не разошлись остальные слушатели. Он, Йозеф, первым бы пошел под нож Гиммлера как главный заговорщик. Гитлер был их единственным щитом против хаоса и тех, кто только и ждал повода объявить пакт с русскими предательством. Туман, благословенный туман, который он так ругал, которому так сопротивлялся! Провидение. Судьба. Высшие силы, оберегающие фюрера и Германию. Иначе как это объяснить? Среди всего хаоса была одна мысль, которая позволяла Геббельсу сохранять относительное душевное равновесие и работать спокойно: Магда была в безопасности. Она не поехала на дурацкий прием и находилась далеко, в тихом провинциальном городке Люббенау у своей тети Марты, где ее никто не найдет и ни в чем не обвинит. Телефонный звонок с местной почты окончательно подтвердил ее слова, она благополучно добралась до места и теперь отдыхала под присмотром родственницы, у нее железное алиби, и если Рейнхарду захочется ее обвинить, — а ему очень хотелось, он уже трижды заходил с такой идеей! — не получится. Пока следователи допрашивали свидетелей, а радиостанции передавали сводки о чудесном спасении фюрера, Геббельс успокоено думал: как хорошо, что он, несмотря на сомнения, ее отпустил. Лишние потрясения ей ни к чему. Она вернется к нему под крыло, восстановившаяся и прежняя. Встреча с доктором Вальтером Фидлером была запланирована на утро третьего дня после покушения. Она должна была состояться раньше, но Геббельс не мог выкроить время, вообще думал отменить разговор, но вдруг освободился вечер, и он решил, что лишней их беседа не будет. Такая восхитительная возможность узнать, куда двигались нынче генетические исследования, выпадала не то чтобы часто. — Доктор Фидлер, — приветствовал он, когда тот вошел в кабинет, прижимая локтем потертый кожаный портфель. — Прошу, садитесь. Весь Мюнхен разворошили как осиное гнездо. — Благодарю за внимание, доктор Геббельс, — герр Фидлер устроился напротив, разложив несколько папок. — Да, малость помешали нам. Но работа идет по плану… Следующие полчаса они обсуждали детали научных программ, бюджет лабораторий и перспективы. Геббельс вряд ли понимал тонкости того, о чем увлеченно рассказывал доктор, но методично делал пометки. Найдет потом, кто разберется, чтобы поправить свои дела и, может быть, Магды. Что за ирония судьбы: он страдал, поскольку его предназначение сменилось, а она — потому что ее метка не менялась! — Кстати, как дела у вашей сестры? — спросил он, листая страницы отчета. — Хорошо, что Магда благополучно добралась к ней до кошмара с покушением. — Простите, доктор Геббельс, — герр Фидлер удивленно оторвался от бумаг. — Но у меня нет сестры. Слова прозвучали в кабинете оглушительнее взрыва в пивной. — Как это... нет сестры? — почти по слогам спросил Геббельс, застыв с незажженной сигаретой в зубах. — Я единственный ребенок в семье, доктор Геббельс, — Фидлер потер затылок, не понимая, к чему этот странный вопрос. Геббельс изо всех сил старался сохранить невозмутимость, но внутри все переворачивалось. Магда ясно сказала, что едет к тете. Назвала имя, позвонила из Люббенау, подтвердила, что на месте. Что значит «нет сестры»?.. — Возможно, я имел в виду родственницу вашей жены... — он попытался найти объяснение, хватаясь за соломинку. — Тетя Марта... — Но, видите ли, сестра моей жены умерла пару лет назад от чахотки, и звали ее Доротея. Доктор Геббельс, все в порядке? — В полном порядке, — поспешно заверил Геббельс. — Я, видимо, что-то напутал в своих записях. Она упоминала, что едет к каким-то родственникам в Люббенау. — Боже мой, но у нас вообще нет никого в той стороне! — Возможно, перепутал детали. Столько работы… Может быть, не в Люббенау… — Ах, точно! — просветлел вдруг герр Фидлер. — Конечно, к родственникам Хельмута! Магда действительно говорила, что планирует съездить куда-то в глушь, что тетушке нужна помощь, она болеет артритом. Только ее зовут не Марта. Какое-то забавное имя, не помню... Она живет где-то в той стороне. Наверное, еще час езды. — И вы не знаете адреса? — Нет, — вздохнул герр Фидлер. — Увы, я там никогда не бывал. А что? — Ничего, — механически согласился Геббельс. — Хотел убедиться, что она благополучно добралась до места назначения. — О, я совершенно уверен, что добралась, — герр Фидлер убрал документы в портфель. — Дочь моя, конечно, бывает чудной, но едет всегда туда, куда говорит. Едет всегда туда, куда говорит! Ну-ну. После ухода доктора Геббельс некоторое время сидел неподвижно, уставившись в стену. В голове крутились обрывки фраз, которые никак не желали сходиться: «У меня нет сестры»... «К родственникам Хельмута»... «В глушь за Люббенау»... «Всегда ездила с отцом, не знаю адрес»... Она звонила из Люббенау. Не из глуши! Она знала адрес! Его не знал отец. Геббельс открыл книжку, лихорадочно сверился с заметками. Нет, память его не подводила. Тетя Марта. Магда солгала. Солгала не импульсивно, а изощренно, продуманно. Слепила несуществующую тетю, дала ей имя, сочинила правдоподобную историю, позаботилась позвонить из правильного города. Ложь высшего класса. Но зачем? Чего она так испугалась? От чего бежала? И главное, где она сейчас на самом деле? Геббельс резко встал, отбросив кресло, и шагнул к двери. — Ханс! — крикнул он, распахнув створку. — Немедленно ко мне! Секретарь возник на пороге мгновенно. За годы службы Ханс научился безошибочно угадывать настроение министра по голосу, и сейчас этот голос не предвещал ничего хорошего. — Слушаю вас, герр министр. — Фрау Фидлер звонила вам, верно? — Д-да, герр министр... — Ханс заметно напрягся. — Сообщила, что благополучно добралась к родне. — Откуда именно она звонила? — процедил Геббельс. — Из Люббенау? — Да, герр министр, — осторожно ответил Ханс. — Телефонистка соединяла именно с Люббенау. Фрау Фидлер звонила с почты, объяснила, что у тетушки сломался телефон и мастер придет, починит... Чертовщина… Ханс подтверждал слова Магды. Вряд ли они в сговоре, а значит, технически все выполнено безупречно. Она действительно звонила из Люббенау! Но Фидлер сказал, что ей надо было дальше! Если выходить в Люббенау, чтобы ехать потом опять по той же линии, получалась бессмысленная потеря времени. Она нарочно сделала остановку в этом городе, чтобы пустить по ложному следу. — Понятно, — глухо произнес он. — Принесите большую карту Германии и железнодорожный справочник, расписание поездов. Живо. — Сейчас, герр министр. Когда секретарь принес все, что нужно, Геббельс развернул карту на столе и впился взглядом в линии путей, бегущие от Люббенау. Город был крупным узлом, через него проходило несколько важных магистралей. На юг шли пути к чешской границе, на восток — к польским землям, на север — к Балтийскому морю. Десятки, если не сотни станций и деревушек. Могла ли она ехать в Польшу? Нет, ее не пустят. Куда, куда тогда? Зачем?! Может, все же в Варшаву? Зачем тогда ложь? Она имеет право навестить раненого мужа. Конечно, Геббельс бы скрипнул зубами, оскорбился бы, но он не мог запретить ей. Геббельс откинулся в кресле, массируя виски. Головная боль, мучившая его последние дни, усилилась. «Что за дьявольщина, Магда? — думал он, водя пальцем по паутине дорог. — Зачем тебе понадобилось врать так виртуозно? Какая тайна заставила пойти на риск?». Ситуация выглядела абсурдно. Ложь была одновременно совершенно ненужной и абсолютно гениальной. Страшная догадка заставила его вскочить и пройтись по кабинету. Алиби. Магда искала себе алиби. Она участвовала в заговоре против Гитлера. Могла ли она заложить бомбу под трибуну? Магда, которая боялась паука прихлопнуть... И, несмотря ни на что, оставалась убийцей, предназначение не менялось. Значит, способна убивать, неважно, паук это или фюрер Германии. Ее предназначение никак не менялось. Геббельс зажмурился, и перед ним снова возникла картина: разрушенный зал, тела под обломками, кровь, но теперь в этой картине была Магда. Магда, которая знала или могла знать. Или нет? Она была очень далеко, Ханс подтвердил ее звонок, его подтвердила телефонистка, ее видели на почте в этом треклятом Люббенау... От Баварии до Бранденбурга почти шестьсот километров, она не могла быть бомбисткой. Могла ли она быть соучастницей?.. Могла. «Тетушка Марта, значит, — мрачно подумал Геббельс, глядя, как за окном начинает накрапывать дождь со снегом. — Когда ты вернешься, моя дорогая, у нас с тобой будет очень, очень интересный разговор».
