На цепи и у власти

Сначала ему показалось, что он тонет, захлебывается. Глаза почти не видели, уши почти не слышали, будто его и впрямь сунули в воду, а голова гудела как сто боевых рогов. Дышать тоже что-то мешало; Джоффри весь подобрался и закашлял, почти убеждаясь в том, что его вздумали утопить. Но сплюнул он не водой, а кровью — на пол, который оказался прямо перед глазами. Приподнявшись еще, Джофф нашел себя на том самом полу, аккурат возле своего королевского ложа. Об угол ударился, вот в голове и гудит — понял юноша, нащупав кровящую ссадину. Болезнь совсем распоясалась, уже с ног валит! Ну или это все Пес со своими нападками… Пес! Придя в себя окончательно, Джоффри вмиг припомнил все, что не вышибло углом кровати. Вот Пес предложил ему пари, в котором Джофф не хотел выигрывать, и чуть с ума не свел своими сладкими пытками. Вот Пес называет его подстилкой; обидно, но это слова не Сандора, а придворных, которым никогда не понять их связи. А вот Джоффри лупит его по рукам и вопит что-то, чего уже и не вспомнишь, вместо того, чтобы прижаться к нему и поверить. Потом Сандор померк, и остальное юноша вспоминал на слух: долбежка в дверь, да такая, что явно сломать пытались, а еще ругань Пса. Его рядом нет, это ясно — не дал бы Клиган ему так вот валяться. Но и уйти он тоже не мог. Если только… Семеро, как трудно соображать! Джоффри завертелся в поисках Пса, хлеща кудрями себе по щекам, но нашел только солдафона в алом плаще домашней гвардии, с которым они, оказывается, лежали поодаль. Ну и мерзость. Однако, его туша была очередным звеном в цепочке произошедшего, хотя король чуть не споткнулся об нее, когда его пошатнуло на пути к стене, где висели разномастные арбалеты. Юноша снял тот, который узнал бы из тысячи: самый новый, с изящной гравировкой и без заводной ручки, а меткость — уже за ним, Джоффри. Загнав болт, король возвел готовое к крови оружие и двинулся на звуки нешуточной возни в коридоре. Он, должно быть, сразу услышал их, но понял это только сейчас. Так же было и с тем, что говорил ему Пес. Замок на двери снесли начисто — сильно же материны плащи торопились уберечь короля. Нет сомнений, что эти двое здесь по ее приказу; один лежит в комнате, не то живой, не то мертвый, да и неважно, второй припер Клигана к стене и во всю глотку подтверждает выводы Джоффри относительно причастности королевы. Надо бы вообще отнять у нее право распоряжаться людьми! Пусть в башне сидит, раз только и умеет натравливать их на Пса. В борьбе гвардеец потерял шлем, и его открытая физиономия багровела все больше с каждым новым проклятьем в адрес Клигана. Этот явно все видел. Вернее, он видел обнаженного короля с ручьями крови из носа, зажатого в угол огромным уродливым человеком, и, должно быть, искренне верил, что поступает правильно, держа ревущий факел у Сандора перед лицом. Гневного злословия Пса слышно не было, и Джоффри счел это просто ужасным знаком. Но у короля был арбалет, а у человека Серсеи — незащищенное место между ухом и железным воротником. Не пришлось даже целиться; Джоффри только и видел этот дюйм голой кожи, куда вошел метко пущенный болт. Руки не дрогнули, и глаза не вспыхнули привычным азартом. Сейчас это была не игра, и гвардеец захлебывался собственной кровью, как недавно сам Джоффри, не ради его забавы. Сандор убивал, защищая его — почему Джофф так не может? Умирающий солдат тяжело рухнул на пол, выронив факел. Заскрежетал цепями подъемный мост — мать захлопывает свой никчемный капкан. Она и сама вот-вот будет здесь, дабы убедиться, что сын ее в безопасности. Королю следовало предусмотреть, что Серсея, уполномоченная правами женщины, его породившей, может начать творить невесть что, не спросив разрешения. Солдатам королевы оставалось только разделять ее неприязнь к Псу; челядь не может считать иначе, чем их повелитель. Значит, надо им всем подыграть. А Джоффри всегда был горазд на безумные игры и лицедейство. Пес медленно осел на пол, скрипя доспехами по стене. Голова истерически дернулась, уронив на лоб волосы с обугленными концами. Казалось, что он не дышит. Белые от ужаса глаза едва отражали свет треклятого пламени; один окружала вязь шрамов, другой — черная тень усталости. Сколько же он не спал, пока верно служил ему… у Джоффри свело в груди от понимания, кто из них на самом деле подвергает другого опасности. — Пес… — Джофф опять закашлялся, ощутив в горле противный клекот, и сплюнул еще раз. — Пес, посмотри на меня! Клиган по привычке обернулся на голос, но смотрел вскользь, как спросонья. Ему было страшно, и лучше не знать, насколько. Очень не хотелось донимать его своими приказами, но придется втянуть Сандора в очередную интригу, иначе им обоим конец. — Режь ему глотку, — Джоффри выдернул болт из мертвого тела, освобождая место для лезвия. — Он сдох уже, — отрывисто произнес Клиган. Пелена жуткого оцепенения наконец спала у него с глаз, и Сандор посмотрел на короля ясным взглядом. — Прикройся, мать твою, шлюху, за ногу. Не вся крепость тебе постель. Пес был прав. Упомянутая мать как-то говорила: людьми, увидевшими, что монарх ничем от них не отличен, править уже нельзя. Иными словами, без одежды и символа власти этот самый монарх так же беззащитен и грешен, как любое отребье. Одной рукой Джофф отстегнул у покойника плащ и набросил на плечи. Ткань пропиталась бегущей из раны кровью, и король, недолго думая, вытер об нее болт. — Давай. Быстро! Джоффри смотрел, как Пес с отсутствующим видом вскрывал гвардейцу и без того пробитое горло, пока твердые ловкие пальцы юноши перезаряжали арбалет чистым снарядом. Скрежет моста уже стих, и из глубины коридора слышалось отдаленное громыхание стали. Еще немного, и караульный рыцарь — ныне сир Осмунд, мамин любимчик — придет на подмогу Алым плащам. К тому моменту все должно выглядеть так, как задумал Джоффри. Пес тоже услышал приближение шагов. — Крысы сбегаются, — произнес он, и с блаженством безгрешного смертника облокотился на стену, даже чуть улыбнулся. — А с этими что прикажешь делать? — Не сопротивляйся. Не хочу, чтобы тебя били. Дальше я сам. Слова короля, вкупе с направленным на него арбалетом, вызвали у Пса нервный смешок. Кэттлблек привел с собой еще три железные головы. Он первым приблизился к месту стычки Пса и гвардейца, с мечом наголо и видом избавителя мира от серой хвори. — Взять его, — руки и голос предательски дрогнули, чего не бывало ни разу, когда Джофф отдавал приказ. — Сандор Клиган пытался меня убить. * * * Удивительно, как мать, влетая в комнату, не сбила с ног сира Осмунда, которого Джоффри поставил у двери. Разумеется, в коридоре. — Сын мой! Джоффри!.. Ей пришлось попридержать объятия, так как возле Джоффа сидела заспанная служанка, стирая кровь у него с лица и приговаривая, что ему, должно быть, ужасно больно. Тот, в свою очередь, успел надеть личину жертвы вероломного покушения и завернуться в бархатный халат. Часть солдат, пришедших на помощь королю, убрала труп в коридоре; другая увела Пса в темницы — Джофф распорядился не причинять ему вреда и никого, окромя короля, не пускать в его камеру. Плащеносец в покоях Джоффри оказался не мертвым, а всего лишь обморочным, и, очнувшись, ушел на своих двоих под легкое головокружение. Джоффри, наконец, посмотрел на мать, дрожащую от страха и напряжения. — Все в порядке, мама. Пес и не на такое способен. Быстро сообразив, что ее тут желают видеть в последнюю очередь, служанка порхнула к двери, прихватив миску с водой и окровавленную тряпицу. — Я принесу лед, Ваша Милость. Для компресса. — Не лучше ли позвать мейстера, — проговорила Серсея, взяв лицо сына в свои ладони и критически осмотрев ущерб, нанесенный его красоте. — Боги, это ужасно. Джоффри не отбивался от ее рук и не замечал женских слез, которых, вообще-то, на дух не переносил. Последние минуты он только и ждал момента, чтобы спустить на мать весь свой отчаянный гнев, опрокинуть перед ней стол, разбить зеркало, а заодно и ее лицо — словом, показать всеми способами, как злят его происки Серсеи. Он взрослый, полноценно правящий король, а она всего лишь мать, которая в очередной раз берет на себя слишком много. Но яростная обида на эту женщину остыла так же быстро, как вспыхнула. — Завтра, мать, все завтра. Пока этот старик добредет сюда, я успею обойти свою державу пешком и собрать головы всех лже-королей. Такой эмоциональный перепад оставил его в растерянности, но юноша больше не ощущал желания наказывать мать заключением или побоями. Наверно, потому что он понял ее. Каким бы ужасным королем, ребенком и человеком ни был Джоффри Баратеон-Ланнистер, она горячо любила его, старшего среди своих златогривых львят, рожденного, чтобы править и услаждать ее очи своим жестоким величием. Серсея любила сына, а когда любят, хотят защитить. — Как ты узнала? — спросил Джоффри, изо всех сил стараясь, чтобы голос его звучал мягко. — Как узнала, что мне угрожает опасность? Королева, все еще всхлипывая, выпрямилась и чуть улыбнулась. — Материнские сердца видят и чувствуют много больше обычных. Джофф не сдержался и злобно фыркнул, смекнув, что под ее «материнским сердцем» имеется в виду Варис. Государь до побеления поджал губы, чтобы не пойти и не придушить этот сгусток лести, шелка и чужих тайн сиюминутно. Хотя, с другой стороны, евнух не сам себя нанял, и платит ему не воздух. Их высмотрели в зале с трофеями, больше негде. Оставалось молиться, чтобы об этом больше никто не знал, ведь шпионов нанимают все, кому не лень. — Он не совершал надо мной насилия, — слова вырвались сами; не мог Джоффри очернить Сандора еще больше. — Это было лишь мое стремление приблизиться к человеку и, быть может, укрепить его преданность. Ты ведь так делаешь. Мать, видно, не знала, как самой поднять пикантную тему, будучи уверенной, что для сына она болезненна. Но, видя, что Джоффри не стыдится возлежания с псом, Серсея так и не определилась, что испытывает: облегчение или разочарование. — Такой способ больше пригоден для женщин, Джоффри. Кроме того, нам может не доставать мужниной власти на ложе, а в твоем распоряжении любая миловидная пеструшка из придворного курятника. — Это и отбивает у меня всякое желание связываться с любой из них. Из вас. Вы все до единой шлюхи. Королева смолчала. Их перепалкам и так счету не было, а потрясение Джоффа делало момент не лучшим для новой. — Пес давно метил в цареубийцы, — через время заговорила Серсея, гладя венценосного сына по волосам и плечам. Из ее мальчиков ласковым был только Томмен; Джофф же сидел как каменный и прямо-таки терпел материнские руки, но коснуться его королеве было просто необходимо. — Он только и думал, как подобраться ближе, чтобы предать твое доверие и оборвать твою жизнь. Впрочем, чего еще было ждать от Сандора Клигана; собственная жизнь сделала его опасным и подлым. Взглянуть только ему в лицо, тотчас увидишь и душу. Неужто все младшие братья — чудовища… — У меня тоже есть младший брат, — голос Джоффри хлестнул кнутом, хотя король не кричал. — Нашла чудовище. Мать потупилась и молча стиснула его плечи. — Пес получит то, что он заслужил, — Джоффри высвободился от нее и встал. — Как король, я обязан это устроить. Склонив голову, Серсея пропустила его к зеркалу, решив, что Джофф хочет сам оценить свое увечье. Сын заметно перерос ее, почти догнав Джейме, и королеву разобрала гордость. Трещина на лбу казалась довольно уродливой, но хорошо сходила за дополнение в образ жертвы. Пусть думают, что его ударил Сандор. Пусть думают, что хотят. От львиной крови Джоффри был страшным собственником, и в сердце его против воли закралось алчное превосходство — ведь только ему принадлежит знание, что Пес никогда не обрушил бы грубую длань или меч на того, кому обещал быть верным. Только Джоффри знал, чего Пес заслуживал на самом деле. — Что будешь делать с Дейлом? — Джоффри не посмотрел на Серсею, внутренне опасаясь, что она, пользуясь задатками материнской проницательности, прочтет в его глазах то, чего ей знать не следует, но чуть двинул головой, обозначая, что услышал ее. Хотя и не понял, кого приплела в их разговор королева. — С кем, прости? — Это наш латник. Их с напарником я отправила к тебе, когда ощутила неладное, и они появились здесь первыми. Я буду права, если предположу, что они стали свидетелями твоего… акта укрепления преданности? Молодой Баратеон, разумеется, знал, что мать никогда не упрекнет его в злодеяниях всерьез, однако ее слова прозвучали с ноткой презрения — недостаточно сильного, чтобы хоть ненадолго перерасти в настоящее чувство, но Джоффри все равно стиснул зубы, пряча беспомощную обиду. В конце концов, своими действиями он сам выставил их связь с Сандором как что-то грязное и ошибочное. — Права. Я поговорю с этим Дейлом — завтра, здесь же. Выставь его патрулировать коридор, чтобы мне не ждать его до скончания веков. — В этот самый момент его знание представляет опасность для твоей репутации. Не легче ли будет просто избавиться от него? — Легче, но к чему так разбрасываться Алой гвардией. А в случае чего, никогда не поздно вырвать ему язык. Королева-мать замолчала, пока сын ее, царственный даже в халате на голое тело, лихорадочно думал, что и как делать дальше. Надо было подгадать, чтобы его поступки и утверждения не выглядели подозрительно, а все живые фигуры оказались в нужном месте и в нужное время. Его дядя назвал бы это «бросить кости». Кстати… — Когда свадьба Беса и леди-изменницы? — Завтра, сын мой. Мы обговаривали днем, что все приготовления завершены. Что было днем, Джоффри не вспомнил бы и находясь на волосок от погибели. Государственные дела, тошнотворно учтивые разговоры, опостылевшие рожи загребущих помещиков, смеющих что-то требовать от него, потому что их воинская доблесть, видите ли, заслуживала награды — все это меркло перед тенью гнетущей тоски. Она появилась в прошлую ночь и твердила голосом Пса: «у беспросветных чудовищ так не бывает». Пусть так, но просвет казался сквозной дырой промеж ребер. Даже горло сжимало от душащих спазмов — так больно отделялась от злостной гнили человеческая душа. Джоффри не понимал, что все это значит; душа была ему как третья нога, которой он совершенно не умел пользоваться. Он лишь знал, что у него есть выбор: Пес или Семь Королевств. Два соблазна рвали пополам одно тело. Если бы он соизволил не паясничать, о них бы никто не узнал, не пришлось бы клеветать против Пса и бросать переменчивые кости. Возможно, в конце концов он сплел бы две дороги в одну. Но теперь выбор встал остро, как пика над воротами замка, и Джоффри без колебаний шагнул на путь, который посчитал верным. — Чудесно, — полушепотом произнес юноша, глядя себе в глаза. Серсея решила, что он шипит от досады, и тотчас выпалила: — После пережитого ты наверняка предпочел бы отдохнуть от всего и вся. Одно твое слово — и свадьбу перенесут. — Ну что ты. Я с удовольствием почту своим присутствием их прелестную пару. К тому же, — став серьезным, Джофф обернулся. — Старк и Ланнистер соединят Север и Бобровый Утес. Этот союз видится мне в числе тех, что следует заключить побыстрее. Свадьба и чествование Сансы Старк и Тириона Ланнистера несли для него свою, совершенно другую выгоду, но королева должна считать, что этот дурацкий альянс волнует его всерьез. И этого злосчастного Дейла тоже можно сделать живой фигурой в зарождающейся авантюре, если хорошо все обдумать. — Это мудрое и самоотверженное решение. Мой сын — истинный король. Джофф не ответил. Странно получается: истинным королем он стал в тот момент, когда решил, что Королевства ему без надобности. — Я устал, мама. Еще не поздно лечь спать, чтобы назавтра выглядеть и ощущать себя сносно. И ты ложись. Утром нарядишь Сансу в свадебные тряпки и под стражей отправишь в септу. — Стража и впрямь не будет лишней. Кто знает, насколько миледи обрадуется известию, что ее подложат в постель к горгулье. Она ждала, что Джофф посмеется, но он все прослушал. На фоне зияющей ссадины лицо короля казалось особенно бледным. — Я люблю тебя, Джоффри, — Серсея не решалась обнять его, зная, что сын подобных вещей не жалует, однако юноша сам шагнул ей навстречу. Изящные руки сделались по-детски неуклюжими, обхватывая ее, но растроганная Серсея не променяла бы их ни на какие другие. — Я знаю. С трудом отлипнув от него, королева-мать пожелала ему доброй ночи и удалилась к себе. Ее уход оставил странное одиночество, которое, впрочем, Джофф ощущал и во время ее визита. Вернувшаяся служанка тоже его не скрасила. — Ты на кой черт сырое мясо приперла? — Джофф поморщился, отчего кожа на лбу натянулась, и назревающая шишка заныла. — Так для компресса же, Ваша Милость. Поможет убрать отек. — Ах, вот оно что, — кусок говядины мало походил на что-то целебное, и король насмешливо прищурился. — Давай тебя головой об стенку приложим, а ты его сожрешь и расскажешь, как скоро тебе полегчает. — Так это же не в пищу, Ваша Милость, — невозмутимо отвечала служанка. — Приложите там, где этот монстр Вас стукнул. Лед весь вышел, а мясо тоже холодное, когда сырое. — А-а… Девица бойко приблизилась к нему и сама вложила в руку свое пресловутое лекарство. Ее звали Гретхен, и среди прочей прислуги она нравилась Джоффри больше всех. Задирать ее было скучно, потому как на слова Гретхен не обижалась; приказывать тоже, потому как можно было не ждать, что она облажается. Жаль, что она, как и любая другая женщина, наверняка шлюха. — Еще что-нибудь, мой король? — Нет, иди к себе. Только скажи Кэттлблеку, пусть поднимет меня в час соловья, — распорядился Джофф. — И никого не впускать. Одиночество по-прежнему угнетало, но спасения от него следовало искать лишь в темницах. Джофф до сих пор не верил, что самолично отправил его туда, и даже не объяснил, что это делается для отвода глаз. Сандор наверняка поймет, но оттого не меньше хотелось, чтобы он был рядом; только он, его запах, его тепло, его лязгающий голос, которым он называл короля последними словами, и при этом не лгал. Никогда еще юный лев не был так виноват и так одновременно невиновен. Джоффри хотел быть ближе к нему, но не знал других способов, кроме постели. Он хотел принадлежать Сандору, но умел прочувствовать это только сквозь синяки на бедрах. Теперь он был уверен, что сможет и по-другому. Смог же он познать боль, которой не знают чудовища. Она никуда не ушла, и Джоффри решил, что так и должно быть. Его верный, печальный, измученный Пес разбудил в нем что-то свое. По привычке, молодой государь вздумал залить переживания вином, и припал губами прямо к граненому штофу. Но вместо того, чтобы утешить, красное дорнийское напомнило Джоффу горечь бессмертника, вкус собственной крови и слова ненависти к Клигану — в общем, все самое мерзостное, что когда-либо ложилось ему на язык. Разозлившись, он швырнул сосуд в стену, и тут же задумался, зачем вообще это сделал. Штоф разлетелся вдребезги, оросив пол осколками и морем рубиновых капель, но легче ему не стало. Псу этим не поможешь. Зато у Джоффри были все условия, чтобы вытащить его из темниц, куда загнали Клигана королевские игры и глупость. Оставалось дождаться момента. Нетерпение превращало его собственную опочивальню во вражеский лагерь — казалось, что места ему здесь нет. Джофф то метался из угла в угол, то до смазанных черт изучал себя в зеркале, то до слез пялился на огонь в очаге. Пару раз он ложился, но попытки уснуть показывали себя бесполезным занятием, и юноша вскакивал, матеря ожидание, которое не подстегнешь приказом. Разумеется, оно сводилось не к свадьбе, не к пиру, и не ко дню в целом; все это надо было только пережить, как осаду. Джоффри ждал лишь конца всей этой тягомотины. Он задумал его и непременно устроит. Последний час до зари он ходил как во сне, и «разбудил» его не Осмунд, а кусок штофа, любезно вонзившийся в пятку. Голова болела кошмарно, но это не прерывало очередности мыслей, пока государь решал, как устроить задуманное. У него не было советников, кроме собственного отражения, но просить чьих-нибудь наставлений было нельзя. Одевшись в предрассветном сумраке, Джоффри обогнал соловьев, и когда в дверях замаячил белый панцирь Кэттлблека, государь был готов начать день, обещающий быть бесконечным. Первым делом Джоффри кликнул прислугу, отдав распоряжение прибраться в комнате, а сам, за спиной с Кэттлблеком, направился к мейстеру. Для вида, стоило показаться ему на осмотр. Большая часть Красного Замка еще спала в такой ранний час, но к Пицелю это совершенно точно не относилось. Старики имеют свойство засыпать и подниматься в одинаково несусветную рань, дабы выжать из оставшихся им дней все, что можно. Комнаты мейстера располагались под воронятником. Пицель, как всегда скорбный и смертельно уставший, неторопливо возился с книгами, когда Джофф, порывистый и изящный, оказался в его обители, оставив белого рыцаря ждать снаружи. — Вы нужны мне, мейстер — с порога объявил Джоффри, отчего Пицель тотчас пробудился и заморгал. Старик не скрыл удивления от самоличного визита короля, но к обязанностям приступил, причем с завидной, для своих-то лет, прытью. Шишку на лбу он намазал какой-то противно пахнущей мазью и пообещал, что сегодня объявит ее свидетельством нападения Пса. От дальнейшего осмотра Джоффри отказался, чтобы не раздеваться, но зачем-то поведал мейстеру о своем кашле с кровью. На это Пицель усадил его лицом к окну и полез в королевский рот, осматривая язык и пересчитывая жемчужные зубы. Всё оказалось на месте, и озадаченный мейстер спросил: — А не проявляла ли себя болезнь, Ваша Милость? Такое потрясение явилось бы для нее благоприятным условием. Джоффри нехотя кивнул, не понимая, при чем здесь это. И великий мейстер просветил короля, что царства слуха, вкуса и запаха — то есть ухо, рот и нос — таинственным образом соединяются меж собой, и кровь из носа вполне могла перетечь в смежную полость. Мальчик смирился с этим открытием, хотя и недоумевал, почему тогда кровь не пошла и из ушей тоже. — Желаете принять лекарство, светлейший? Джофф не желал, но его привлекли полки, заставленные всякой всячиной. Может, среди мейстерова богатства найдется что-нибудь полезное для его задумки, а приготовление отвара будет безобидным поводом задержаться в покоях Пицеля. — Боюсь, это необходимо, мейстер. Недуг не выбирает, кого косить — простых или знатных. — Мудрость ваших слов неоспорима, мой король. Но приготовление займет некоторое время. — Ничего, я подожду. Час ранний, торопиться мне некуда. Джофф подумал, что ему вот уже второй раз приписывают мудрость, а Пицель, позвякивая разномастной цепью своего ордена, взялся за дело, не смея отказаться от общества самого короля. — Как будет угодно Вашей Милости. Огонь, на который мейстер поставил воду для отвара, горел чересчур жарко, и на лбу у Джоффри выступил пот, неприятно въедаясь в рану. Но юноша увлекся созерцанием полок и не жаловался. Его взору предстали сушеные травы с книгами, описывающими их свойства, пыльные свитки, расставленные попеременно с резными шкатулками и ларцами, а еще бинты и разные склянки. Когда духоту комнат уже наполнила горечь бессмертника, Джоффри забрел в угол, куда не светило солнце. Здесь даже было слышнее, как шуршит наверху вороньё. Секция, отгороженная от всего остального подобием ширмы из тряпья, повешенного на стропила, содержала в себе миниатюрные пузырьки; одни прозрачные, другие — цветные как витражи, одни с жидкостью, другие — наполнены порошком. И все как один наверняка с отравой. — Готово, светлейший, — от неожиданности Джоффри вздрогнул, но доблестно осушил чашу с лекарством за раз. После этого король оставил древнего мейстера наедине со всеми его примочками и напомнил, что будет ожидать его при дворе в качестве свидетеля. Завтрак короля не прельщал, но для приличия он сгрыз пару кусков бекона и запил лимонной водой; вина не хотелось категорически, хотя Джофф приказал не уносить небьющийся кувшин, уже с борским золотым. Слуги, видно, решили всеми способами спасти сосуд от участи предыдущего, и король решил не обесценивать их усилий. — Знаешь что, — сказал он служанке, взявшейся подзавить ему волосы. — Обрежь их. Девица стояла позади Джоффри, но лицо у нее, судя по голосу, было такое, словно он поручил ей забить быка. — Н-но Ваша Милость, я-я не обучена такому искусству. Д-давайте позовем цирюльника, он все сделает… Эти заикания раздражали его до шипения. То ли дело Пес — тот намотал бы на кулак да рубанул как рука возьмет, и слова бы не сказал. — Невелико искусство. Режь и все. Чуть не плача, служанка принесла все необходимое и состригла его природную корону, не уступающую золотом настоящей. Когда она закончила, Джофф без особого интереса глянул в мутноватое зеркало. Витая грива основательно укоротилась, но еще прикрывала затылок и уши с боков. Девица, понурив голову, убирала с пола большую часть его кудрей. Обрезанные и безжизненные, он все равно блестели на вставшем солнце. — Вы не злитесь, мой король? — проскулила она, почти припадая к полу. Должно быть, подумала, что Джоффри решил избавиться от нее под предлогом неудачной стрижки, потому что она ему надоела. — Прекрати ныть, — государь отозвался почти устало. Верно, он сам довел ее до такого состояния вечными издевательствами. — Я приказал — ты сделала, с чего мне злиться. Она просияла, и юноша выпроводил ее, чтобы переодеться самостоятельно. Как ни хотел он окончания дня, тот едва начался, и Джоффу предстояло исполнить роль посаженного отца леди Старк перед ликами Богов. Кому же еще, как не хранителю государства. Облачиться следовало подобающе, и Джоффри выбрал цвета матери — багрянец и золото. Дублет попроще, в котором он ходил к мейстеру, юноша завесил глубоко в гардеробный шкаф, проверив карманы. Джоффри печально хмыкнул, вспомнив, как прятал здесь Пса. Последний день своего правления государь начал с самой неприятной части, то есть, с вынесения смертного приговора Сандору Клигану. По такому случаю герольд созвал двор, полный свидетелей. Королева-мать, великий мейстер Пицель и служанка Гретхен подтвердили, что Пес в своей жестокости превзошел самого себя. К ним присовокупились Осмунд Кэттлблек и несколько солдат из домашней гвардии. Среди них наверняка был и тот самый Дейл, и Джоффри приказал себе соображать быстрее, чтобы Алый всезнайка занял уже свое место в строю авантюрных фигур. Показания свидетелей гармонично дополнялись уставшим видом и небольшими синяками вокруг глаз короля, появившимися после тяжелой, бессонной ночи. Может статься, остриженные волосы тоже в некоторой степени вызывали у придворных чувство, что первый этого имени Джоффри Баратеон измучен, шокирован и подавлен. Юный король не стал требовать, чтобы преступника ввели в Тронный зал; он был уверен, что не сможет повторить обвинения, глядя ему в лицо. Вместо этого Джоффри отвлек внимание жадных до зрелищ слушателей тем, что распорядился собрать все имущество Клигана, — доспехи, оружие, деньги и прочее — и снести аккурат в загон его безумного жеребца. Мол, чтобы все «гнусные пожитки» Пса находились в одном месте. Всё это он повелел сжечь. Но заняться правосудием Джоффри изволил не ранее, чем завтра. — Ныне же свершится событие куда более благостное, — провозгласил Джоффри, говоря о свадьбе. — Не следует перемежать кровь изменника и пепел его вещей с подвенечными цветами. Все знают — это грозит бедой. Юноша не ручался, что эта примета работает, потому как придумал ее только что, но оправданно посчитал, что она вполне сумеет затеряться среди тысяч других крестьянских поверий. Одобрительный гул и кивки собравшихся лишь укрепили его уверенность. Оставшееся до церемонии время тянулось свинцовым сном, от которого устаешь еще больше. Обыкновенно Джоффри враз находил себе развлечение, но сейчас даже перебирание в голове возможных занятий казалось ему утомительным. Нетерпение, волнение и решимость выкручивали его нутро, каждый в свою сторону — так прачка отжимает белье. Венец неожиданно присоединился к ряду неудобств и давил на голову, заставляя неметь шею и плечи. Окруженный шлейфом задумчивости, Джоффри не вполне понимал, куда идет и что делает, ничему не радовался и ни на кого не злился. Шагами он мерил мрамор полов, хотя новорожденная душа его, как настоящий младенец, барахталась, плакала и рвалась в подземелье. Когда Джоффу сообщили, что он, оказывается, обещал деду разделить с ним часть королевских обязанностей, юноша испытал некоторое облегчение, потому как ясно чувствовал: если не займется чем-нибудь прямо сейчас, то ненароком уйдет в темницы, где ждет его Пес. Поэтому Джоффри тотчас начал безропотное восхождение в обитель своего десницы, в сопровождении как никогда преданных белых рыцарей. Мириады ступенек закончились на удивление быстро, и король поприветствовал деда. Тайвин Ланнистер не был при дворе, но знал о случившемся — от матери, не иначе. Он, как положено, выказал соболезнования и спросил Джоффа о самочувствии, хотя искристые глаза деда едва не превратили юношу в сосульку. Страшно представить, что было бы, узнай о прегрешениях Джоффри именно Тайвин, а не Серсея. Этим, кстати, мать вполне смогла бы шантажировать старшего сына, дабы удержать его под контролем; другие методы убеждения уже не работали, потому как Серсея опоздала с их использованием лет так на десять. Они говорили много, но исключительно по делу. Хоть Джоффри и взял на себя скучную обязанность возглавлять последние два совета, в суть происходящего он особенно не вникал, полагаясь на десницу. Вот и теперь король разобрался в письмах и ведомостях только при помощи деда: тот указал, где расчеркнуться и на что обратить внимание. Занимаясь тошнотворными бумагами, Джоффри все больше убеждался, что носить корону и править — вещи совершенно не связанные. В отличие от деда с его нюхом на слабость врага и умом, острым как львиные когти, юный Баратеон был совершенно не способен удержать государство. Больше того, Джоффри вдруг понял, что ему это не интересно: ни грядущее поражение Молодого Волка, ни блистательный Рендилл Тарли, разбивший северян во главе с Гловером, ни дефицит дозорных на далекой Стене. Прежде он безудержно ликовал, получая известия о победах королевской армии и смертях поганых мятежников, и такая кровожадная радость приходила к нему от мысли, что власть Железного трона — а значит и его, Джоффри, тоже — простирается все дальше и дальше. Ему нравилось думать, что весь мир — огромная живая игрушка, которой он может вертеть как хочет. Но королю больше не было дела до своих Королевств. Единственным человеком, волновавшим жестокое сердце Джоффри, был Сандор Клиган, и в этом случае корона лишь вызывала желание избавиться от нее. Покончив с государственными делами, внук и дед направились в замковую септу с семью кристальными башнями, и Джофф остался на мраморных ступенях, чтобы дождаться свою подопечную, утратившую одного из родителей с его королевской подачи. Невесту вскоре привели. Свадебный плащ со зверем ее дома сверкал жемчугом и серебром. Санса Старк, извечно покорная и учтивая, смотрела на него как загнанная лисица, но, к счастью, слез не лила. — Сегодня я твой отец, — сообщил Джоффри, предлагая ей руку. — Ты не мой отец. И никогда им не будешь, — государь не помнил, когда юная Старк, вышколенная побоями, последний раз смела ему перечить, но злиться на нее попросту не хотелось. — Я знаю. Но тебе известны обычаи. С этим Санса спорить не стала и, округлив от удивления льдисто-голубые глаза, продела изящную руку в подставленный локоть. По пути к брачному алтарю Джоффри передал ее жениху. Уродец-дядя, нарядный, но по-прежнему неказистый, дышал нареченной в пупок. Казалось бы, наружности Тириона повредить уже нечем, но человек, оставивший ему кошмарный рубец в месте носа, так не считал. Союз прекрасной девы и этого существа прямо-таки насмехался над священной красотой свадеб и балладами о доблести и любви. Впрочем, песни потому всем и нравятся, что вряд ли расскажут о жизни во всей ее изощренной действительности. По их законам Псу полагалось быть монстром, а Джоффу — добрым и смелым рыцарем. Венчание шло, как завещали Семеро: произносились обеты, звучали молитвы и мерцали огни свечей, пока септон соединял жизни двух новобрачных. Отец и Матерь благосклонно взирали на своих детей, пожелавших — нет, принужденных — заключить этот брак. Санса и Тирион казались независимыми друг от друга, словно стояли в разных концах септы, но делали все, чего требовал от них обряд, как и Джоффри, когда пришло время изобразить Неда Старка; настоящий властитель Винтерфелла лишился головы по его приказу. Санса молила о милости для отца, но тот, как ни крути, пошел дорогой предательства: надо же было додуматься — назвать бастардами королевских наследников! Справившись с пряжкой, Джофф размашисто снял с невесты «девичий» плащ, чтобы жених окутал ее своим. На миг они с Сансой встретились взглядами и впервые достигли единодушия, потому как одинаково не хотели присутствовать здесь. А вот дядя с плащом замешкался. Сам-то плащ, спору нет, блистал великолепием Ланнистеров, да только Тириону до плеч невесты было как ползком до Староместа. Видя его тщетные попытки обрести покровительство над леди Старк, гости, не сговариваясь, захихикали — все, кроме Джоффри. — Да принесите же ему табурет! — не выдержав, рявкнул юноша. — Развели балаган! Неужели нельзя было учесть, что жених — чертов карлик? Все мигом притихли, королевскую просьбу исполнили. В тот момент Джоффри не сказать, что воспылал сочувствием к брату матери — просто не желал смотреть на чужое веселье, когда ему не до смеха. Тем не менее, Тирион весьма странно посмотрел на племянника и чуть заметно кивнул. Наконец, церемония завершилась, а Старк и Ланнистер слились в единое целое перед ликами Богов и людей. Одна плоть, одно сердце, одна душа отныне и навеки, и да будет проклят тот, кто станет между ними. На выходе молодой государь отмахнулся от какого-то верослужителя, пожелавшего сообщить, что придворные поставили за его здоровье не меньше сотни свечей. Свадебный пир устраивали в Малом чертоге, и присутствовали на нем большей частью вассалы и союзники Ланнистеров — им заключенный брак был наиболее выгоден. Появились и центральные Тирелловские фигуры, которых не было в септе: Королева Шипов, ее внуки и ее свита. Все произносили здравицы в честь Сансы и Тириона, хотя никто не сомневался, что оба новобрачных предпочли бы соединиться клятвами в другом месте и с другими людьми. Делать вид, что он ест, пьет и веселится наряду с гостями было утомительно, но Джоффри справлялся. Даже мать, сидящая рядом, поверила, что он опустошил никак не меньше трех кубков, и произошедшее ночью его уже не гнетет. Она заметила, что Джоффа обкорнал не иначе как подмастерье кузнеца, и сообщила, что Дейл, которому он так и не придумал применение, выставлен на часы в Мейегоре, но с расспросами не привязывалась. Серсее, кажется, с трудом верилось, что Сандор Клиган не собирается вылезти из тарелки первенца и довершить начатое, однако в разгар пира королева-регентша оставила беспокойство и пьяно хихикала над остротами лордов — она-то, в отличие от сына, пила по-настоящему. Когда заиграла музыка, король оказался близок к воодушевлению: его участие в чествовании новобрачных подходило к концу. Дядя ожидаемо упился до семиконечных звезд и был не в состоянии осчастливить супругу танцем, поэтому первой парой вышли сам Джоффри и Маргери. Природная грация его не оставила, а вот вернувшееся волнение затмило танцевальное мастерство, так что государь дважды грациозно сделал пируэт не в ту сторону. Его невеста, разумеется, притворилась, что не заметила королевских оплошностей, и произнесла словно бы невзначай: — Вы оказали нам честь своим присутствием, мой король, — глаза юной Тирелл, карие и наивные, точно у олененка, смотрели на него с безграничным и наверняка поддельным обожанием; вот кому точно нет равных в лицедейском искусстве. Джофф и не понял бы, что вся ее любовь напускная, если бы в минувшие дни не испытал самолично, как все бывает на самом деле. Вот хоть сейчас: он лишь подумал о подземелье, и уже заблудился в лесу из собственных ног, а Маргери кружилась под песнь флейты и арфы совершенно непринужденно. — Я была при дворе и знаю, что с Вами случилось страшное. Боюсь и представить, как вынесло бы мое сердце… — Вам и не нужно, миледи — я ведь живой, — Джоффри подумал, что и в случае его настоящей смерти горевать его нареченной было бы особенно не с чего. — И я возношу за это хвалу всем Богам, — Маргери очаровательно посерьезнела, а затем, чтобы не обманывать больше саму себя, плавно переменила тему. — Семеро даровали нам возможность танцевать вот так и на нашей свадьбе. Нарушить священный обет венчания, как посчитал юный Баратеон, будет самым меньшим из зол; чаще всего клятвы ничего не стоят именно в таких случаях. Санса и Тирион тоже клялись друг другу в верности и любви, и Джоффри сомневался, что за отсутствие таковых в сердцах новобрачных их когда-нибудь сразит правосудный гром. — Мы непременно будем счастливы, миледи, — «правда, по раздельности — вот за что благодари Семерых». На этом разговор их удачно прервался, потому как мелодия провозгласила смену партнеров, потом еще раз, и еще. Джоффри оттанцевал почти со всеми дамами, включая мать и деревянную от горя Сансу, пока инструменты не смолкли, и тогда юноша, скрывая свои намерения за мимолетными беседами, незаметно придвинулся к двери, чтобы, наконец, высвободиться из стен празднования чужого несчастья. От дверей Малого чертога к нему хвостом пристроился совершенно не нужный Осмунд. Дальнейший план Джоффа не предполагал чужих глаз, так что возникла необходимость как-то избавиться и от одного из своих Белых гвардейцев. Сонм бушующих чувств юноши, за день выжравших ему все печенки, теперь до того жег его изнутри, что Джоффри, честное слово, чуть не заревел, столкнувшись с очередной задержкой. — Чего ты за мной увязался? — вспылил он, глядя на Кэттлблека. Джоффри быстро и окончательно свыкся с тем, что Железный трон отныне будет выстаивать без его задницы, и тем самым поверг весельчака Осмунда в некоторый ступор. — На мне белый плащ, светлейший. Он, помнится, обязывает Королевскую гвардию охранять и защищать государя. — Пес тоже носил белый плащ. И где он теперь? — не собираясь обсуждать с рыцарем выдуманные пороки Сандора, Джоффри спешно продолжил. — Я иду в свои покои, и мои тамошние дела тебя не касаются. Хочешь выслужиться — стой здесь и охраняй семью короля. А если моя мать не захочет с тобой трахаться из-за того, что ты оставил меня без защиты, передай ей мои извинения. Тем более, сегодня ночью ты доблестно отличился, так что будь спокоен за свое положение. — И все ж таки, Ваша Милость, я присягнул короне и не могу оставить Вас без сопровождения. Осмунд оправданно не желал выслушивать претензии королевы-регентши, но Джоффри это не волновало, как и спокойствие матери. Повинуясь порыву жгучего нетерпения, юноша сдернул с волос рогатый венец и вручил его Кэттлблеку. — На, подержи, раз присягнул ей. Не дожидаясь, пока сир Осмунд придумает, что ответить, государь скрылся за поворотом. Восточный двор он пересек быстро, почти бегом, а вот на дворцовой лестнице, ведущей к возвышенному Мейегору, отчего-то замедлился. На уровне инстинкта Джофф опасался, что свалится, а на уровне чего-то другого, ранее неизведанного и пробужденного Псом, он сознавал, что прощается с Красным Замком. Джоффри в последний раз оглядывал родные башни из бледно-красного кирпича и видел их как будто впервые, хотя память не замедлила подкинуть ему множество связанных с ними воспоминаний: как он не слушался мать, заклинавшую его не бегать по галереям, как по малолетству терялся в бесчисленных залах, как впервые сразил кинтану на малом ристалище, и даже как вскрыл на кухне проклятую кошку, за которую потом больно и обидно расплачивался. Красная Крепость была ему не только резиденцией, но и домом; здесь он не только правил и забавлялся с присягнувшими ему игрушками, но родился, вырос и превратился в чудовище, и Сандор Клиган впервые явил себя взору принца тоже где-то среди этих стен — словом, причин навсегда запомнить ее у Джоффри было достаточно. Ему ничего не стоило отречься от других Королевств, которых он в глаза не видел, — взять тот же Дорн, куда увезли Мирцеллу — но с домом пришлось труднее. Это не меняло его решения, но ощутимо все усложняло. Поэтому теперь юноша считал ступени не так резво, как мог и хотел бы, пытаясь вобрать сознанием весь пейзаж красностенного замка, стоящего на холме Эйегона. Превыше всего он оправдывал свое название, когда на востоке вставало рассветное солнце, и каждый кирпич величественно багровел, будто сочась вином или кровью, но на город уже опустились синие сумерки, закрыв небо бархатным, усеянным звездами палантином, и красный цвет стен угадывался лишь там, где трясли на ветру гривами факелы-львы. Джоффри был не прочь запомнить его и таким, не во всей красе — это как держать руку умирающего товарища, чье сердце когда-то било триумф, а теперь остывает на черной земле. Но лестница кончилась, и Джоффри предстояло зайти к себе, чтобы положить начало своей авантюре, безумной, но затеянной во благо Пса, а может, и их обоих. Миновав Блаунта, тупоголового забияки, охранявшего мост и столько раз бившего Сансу Старк по его приказу, государь без венца прошел в свои покои. Один из двух очагов уже разожгли — негоже королю спать на холодных простынях. В свете огня Джоффри отыскал в сундуке бурдюк и перелил в него, сколько вместилось, борское золотое, которое принесли еще утром бесконечного дня. Несколько упрямых капель попали на сапог, потому как руки у него подрагивали от волнения. Этими же руками Джофф полез в гардероб и не без труда выудил из кармана дублета пузырек с отравой, который он утащил у Пицеля перед тем, как самому отравиться бессмертником. Не имея понятия о том, чего следует ожидать от неизвестного порошка, он бездумно высыпал в бурдюк с вином сразу все и, закупорив, потряс, взывая зловещие крупинки и пьянящее золото слиться в одно, как сделали в септе леди Санса и дядя Тирион. И тут его осенило. А почему бы не проверить чудодейственные свойства золотистой бурды на Дейле, который вчера ночью подглядел лишнее, и наверняка будет рад испить борского из рук самого короля? Джоффри вознес хвалу всему живому и бесплотному, что последняя фигура встала на место, и кости легли удачно. Джофф высунулся в коридор как раз вовремя, чтобы уловить струящийся красный плащ, кажущийся в темноте бордовым. Решив, что обладатель его и есть Дейл, король окликнул его по имени, и не ошибся. — Ваша Милость, — поклонился гвардеец, войдя в королевские покои по приглашению их обитателя. — Королева сказала, Вы желаете со мной говорить. — Ты знаешь, о чем, — сквозь забрало Джоффри не смог бы видеть, как Дейл боится и лжет, поэтому добавил: — Сними шлем — не прячь от короля взгляд. Он подчинился, и юноша вскользь отметил, что алый гвардеец молод — примерный ровесник Клигана — и, хотя латы прибавляли ему ширины в плечах, не так уж огромен — немногим выше самого Джоффри. Сказать, что он трепещет от страха, было нельзя, но Дейл все же был напряжен, зная, что от светлейшего можно ожидать всякого. — Говори, что ты видел, — он решил не тратить свое время на то, чтобы изводить гвардейца витиеватыми расспросами. — Вчера, в этой комнате. — Признаться, я слабо помню события преддверия ночи, Ваша Милость. Как головой приложился, так и помутилось все. — Неужели? — его попытку увильнуть от разговора Джоффри не оценил, и в голосе короля послышался яд, каким Серсея плевалась в евнуха Вариса. — Как я вижу, при дворе это не помешало тебе свидетельствовать против Пса. Поэтому начнем заново — что ты видел? — Ничего такого, светлейший, — Дейл несколько виновато посмотрел на свежую шишку, украсившую ясное чело господина. — Чтобы устранить «ничего такого», не высаживают дверь в опочивальню самого короля. — Мы действовали по приказу королевы, Ваша Милость. Она распорядилась найти и доставить к ней Пса, который в ту ночь должен был охранять Вас, но по итогу чуть не вытворил непоправимое. «Оставь в покое Пса!» — хотелось крикнуть Джоффу, но вместо этого он неумолимо продолжил: — И что же делал Сандор Клиган, когда вы взяли его? Вернее, пытались — тебя, например, он быстро вывел из строя. — Вам лучше знать, что он делал, светлейший, — Дейл склонил голову, будто каясь в грехах, и каяться ему было в чем — попытки гвардейца отделаться от короля неоднозначными ответами начинали бесить юношу, хотя осведомленность алого латника больше не имела значения, потому как он скоро умрет. — Свои знания я держу при себе! — вспыхнул Джоффри, но тотчас приложил все усилия, чтобы не растрачивать себя на почти труп, и заговорил спокойнее. — Но не могу поручиться, что ты делаешь то же самое. Как мне быть уверенным, что ты не представляешь опасности? Может, поступить наверняка и вырвать тебе язык, раз он может меня опорочить? — Не нужно, Ваша Милость, — Дейл дрогнул, но глаз, которые хотел видеть государь, не отвел. — Я и правда не видел ничего, что Вам следовало бы скрывать, а своими догадками я делиться теперь не осмелюсь — ни с кем, даже, пожалуй, с Вами, ибо мне дороги жизнь и благосклонность короля. — Догадки всегда начинают стоить больше, если их накладывают на события, поэтому я одобряю твое решение. И язык твой, так и быть, не отрежу. — Благодарю Вас, светлейший, — Дейл почти поцеловал пол, так как сохраненный язык был действительно стоящим подарком от Джоффри Баратеона. — Раз уж мы пришли к соглашению, — государь показал Алому бурдюк с золотистой отравой и доброжелательно поднял брови. — Раздели со мной чашу борского золотого, сир. Отменное. Такое Дейл, видать, всегда почитал за благо, и не мешкая принял у Джоффри мех. — Это честь для меня, мой король. Его король с замиранием сердца смотрел, как дернулся на чужой шее кадык, а еще одна упрямая капля стекла с подбородка. — Приторное какое. Стало быть, яд сладок на вкус. Не его ли мейстер Пицель так тщательно отмерял для Джайлса, исходящего кровью при каждом приступе кашля? — Впитало сладость твоих речей. Гвардеец Дейл, только что хлебнувший сверх меры «сладкого сна», стоял смирно, ожидая, что государь отпустит его, но Джофф, понятное дело, не мог допустить, чтобы яд свалил его где-нибудь в коридоре, поэтому пришлось найти ему занятие, чтобы задержать у себя. — Постой, — стараясь не выказывать спешки, юноша сцапал брошенный на кровать дублет, из кармана которого недавно достал пузырек, и передал его Дейлу. — Будь добр — подержи, я оденусь попроще. Золотых львов вшили грубыми нитками, они колются. На деле церемониальное одеяние было вполне комфортным, но Джоффри действительно собирался сменить его — Пес наверняка будет ржать, если он явится в подземелье при всем параде. Алый принял ношу, но вместо ответа мотнул головой и заморгал — королевская чаша начала забирать его. И Джофф едва успел вдеть руки в подставленные рукава, прежде чем сир Дейл пошатнулся и, не найдя опоры, припал на колено. Шлем его сорвался с локтя и с грохотом встретил пол. — Ты чего это? — разыграв удивление, спросил государь. Нагибаться к нему он не стал, чтобы гвардеец Ланнистеров не увидел на его лице торжествующего выражения; Джофф был рад, что «сладкий сон» быстр, как перелом шеи. — Опять в обморок клонит? — Вроде того, Ваша Милость… сейчас, я… — это было последнее, что осилил его заплетающийся и любезно оставленный королем язык. Дейл повалился на бок, вытянулся и отошел ко сну. С такой дозой, наверняка вечному. Убедившись, что он больше не встанет, Джоффри начал отстегивать железяки, все еще защищавшие мертвое тело Дейла. Как юноша успел отметить, гвардеец не намного превышал его крепостью сложения, а значит, его броня не будет сидеть на короле так нелепо, как если бы он влез в панцирь Сандора. Эту часть плана Джофф не продумал совершенно, но пока успешно выходило действовать и по наитию. Он покинет крепость и выйдет на Путь Предателя под видом Алого плаща, чтобы не привлекать лишнего внимания к своей персоне и не травить каждого встречного, пока он добирается до темниц, куда так отчаянно рвется его душа, изнывая по запаху, теплу и голосу Пса. Джоффри ни разу не облачался в доспехи сам, но, припомнив, как это делал Клиган, покидая его постель, изловчился и кое-как приладил тяжеленные латы, а на труп гвардейца натянул багряно-золотой дублет, не сошедшийся в плечах и груди, но этого, с учетом дальнейших действий Баратеона, никто не заметит. Стрижка, сделанная неумехой-служанкой, сыграла на руку — не пришлось запихивать длинные светлые кудри, которых Дейл был лишен, под шлем. Опоясавшись Пожирателем Сердец и взяв кошель с бурдюком, Джоффри в чужой броне снял в коридоре факел, едва не сжегший Псу остальное лицо прошлой ночью, и подпалил свой парадный дублет, ставший Дейлу погребальным костюмом. Пламя занялось быстро, обещая превратить его в головешку, и золотые львы, казалось, задвигались на алом поле. Башня Мейегора вся из камня, и огонь вряд ли перекинется в другие помещения, но даже если она вспыхнет полностью, пожар не заденет ни мать, ни деда, ни брата — они все в Малом чертоге, справляют приобретение ключа от Севера. А всех остальных обитателей крепости Джоффри ценил не больше, чем Дейла. Проходя коридор и мост, юноша громыхал при каждом шаге, как груженая металлом телега, и противно шаркал подошвами под гнетом давящей тяжести. Королевский меч он прикрывал чужим алым плащом, чтобы тот не бросился никому в глаза. Обзор сквозь прорези шлема был никудышным, и Джофф перебрался через мост со всей осторожностью, чтобы не закончить свой путь на острых штырях во рву. Блаунт ничего не имел сказать латнику Ланнистеров, и Джоффри погромыхал дальше, прикидывая, когда белый сир почует дым и запах горящей плоти, и какое столпотворение соберется возле загоревшейся башни. Во дворе рядом с Богорощей каждый метр, пройденный им, отмерялся сотней ударов сердца. Дышалось с трудом, раненый лоб жгло каленым железом, а вес брони стал совершенно неподъемным, и ноги подкашивались. Впрочем, Джофф все равно размундировался в укромном углу и подошел к надземным камерам в обличии короля, потому как никого прочего к Сандору не пустили бы, повинуясь его же приказу. Светлейшего всячески отговаривали от свидания с государственным преступником, но никто не имел власти что-либо запретить ему, поэтому молодой Баратеон вскоре узрел казематы третьего яруса. Двум своим спутникам в балахонах тюремщиков, в честь гремящей свадьбы и в благодарность за содействие, Джоффри любезно дал приложиться к бурдюку с отменным борским золотым, которое невесть от чего оказалось чересчур сладким. * * * Что бы мальчишка ни имел в виду под этим «дальше я сам», Сандор понял, что ждет его. Сказать честно, размышлениям о том, что у них с Джоффри творится, Пес уделил меньшую часть времени своего непродолжительного заключения: как только его привели во тьму подземелий, вломив, для полноты эффекта, по челюсти, он скоропостижно отрубился, и вовсе не от доброты крыс, закованных в латы. Клиган всю неделю честно мотал наказание, и свою койку видел только в мечтаниях, проводя каждую ночь в королевской, поэтому, едва он плюхнулся на хилый соломенный тюфяк, доконавшая усталость утащила его в темноту, могущую спорить с беспросветным каменным мешком, куда его определил чертов Джоффри. Несколько раз темнота — его собственная, а не царящая в камере — озарялась удушающим пламенем, лезущим в и так покоцанную им рожу, и Клиган просыпался, костеря Семиликого вместе с упырем, сунувшим факел ему под нос. Джофф прервал его арбалетным болтом, вот туда ему и дорога; бередить такие раны — настоящее скотство. Отоспавшись как следует, он продрал глаза скованными руками, обнаружив, что если бы он не открыл их, то ничего бы не изменилось. Еще он понял, что от тюфяка под ним зверски несет мочой, поэтому ушел в угол, звеня кандалами, и подпер спиной сырые холодные камни. Сколько времени он продрых — Сандор не знал. Угадать время суток тоже не представлялось возможным, и Пес бесился, понимая, что в этом и есть вся блядская суть подземелий. Хотелось жрать, еще пуще — вина, а больше всего — не знать, как скучает его Неведомый. Впрочем, нет: беря в расчет то, что он вообще оказался здесь, превыше прочего Клигана интересовало, что же задумал проклятый мальчишка. Вначале Пса охватила минутная злость. Сандор Клиган пытался его убить, как же! Что еще на повестке дня — может, бабы от Вариса нести стали?! Но потом он сообразил, что Джоффри, скорее всего, опять разыгрывает дерьмовый спектакль, только в этот раз не по своей прихоти, а для, что называется, отвода глаз. Тем не менее, это не дало полноценный ответ; король объявил своего пса предателем, засадил за решетку и не забыл приговорить к смерти, чтобы потом — что? Публично передумать вершить правосудие или ограничиться Стеной для страшнейшего изменника ему не позволил бы старый лев. Обставить все так, будто Сандор сбежал — не напасешься уловок, и Джоффри, с его-то великим разумом, не смог бы такое устроить. Клиган нихрена не понимал, в том числе и того, почему это он так уверен, что Его Милость не исполнит свой приговор. Поток мыслей внезапно переметнулся в другую степь, и Пес начал думать не о замыслах Джоффри, а о нем самом. За несколько дней он, кажется, узнал своего подзащитного лучше, чем за много лет службы, и башня ненависти к нему, где кирпичами выступали головы и конечности, которые Джофф отсек, будучи в плохом настроении, пошатнулась, оставив лишь островок раздражения, вызываемого глупостью и львиным самодурством юного короля. Характер у мальчишки с детства был скверный, и он умудрялся испортить зачатки дружбы со всеми потенциальными приятелями, пугая ровесников паршивыми выходками. Будь он нелюдимым, одиночество не угнетало бы Джоффа так сильно, но, имея веретено в заднице, маленький принц его просто не переносил, и искал компанию среди взрослых. Роберт, видя, что взбалмошный первенец не торопится осваивать боевой молот, быстро потерял к нему интерес; Серсея до беспамятства любила сына и позволяла ему творить вещи, не свойственные детям, а то и людям; а иногда наследник престола прибегал к молодому телохранителю Псу, без страха заглядывал в изуродованное скуластое лицо и просил покатать на плечах за место отца. Мрачный, озлобленный Клиган-младший не сходил ни за родителя, ни за брата, ни за хороший пример, но шкет Джоффри единственный из всех привязался к нему, чтобы не сказать — полюбил. Знал бы Сандор тогда, что будет спать с ним — уже с королем, достигшим совершенных лет, но так и не оставившим детские пакости, с той лишь разницей, что охватывали они теперь не горстку прислуги принца, а немного немало Семь Королевств. Но Пес не имел права ненавидеть его. Только Джоффу было дело до его жизни; только Джоффа не пугало его лицо; только Джофф рыдал от неясной боли, когда думал, что не нужен ему. Вот поэтому Сандор знал, что король не станет желать его отсеченную голову. Поэтому он ждал Джоффри — больше некого, да и не хотелось другого. Ранки от когтей львенка сочились пламенной смолой, растапливая ком глухой ярости, а по венам ходила тоскливая страсть. Ей было не в кого перейти, не с кем слиться, и она оседала под кожей сладостно-тревожным теплом. Пес сроду ничего подобного не испытывал, но с ужасающей его самого уверенностью понял, что это непривычное тепло разжег в нем Джоффри Баратеон — жестокое, несчастное чудовище, плутающее в помутнении и страдающее от того, что Сандор знает его черную душу. Но, в отличие от трижды проклятого Григора, Джофф был еще отделим от своего зверя, и уже дал Клигану понять, что лишь ему под силу удержать короля от безумств. Раньше Пес клял себя за их немыслимую, порочную связь, но если бы тогда он спьяну не начал трахать его, то не узнал бы, насколько нужен ему. И Сандор готов был защитить Джоффри не только от того, что продиктовано долгом, но и от его собственной разрушительной сущности. Не только разум Пса ждал его — Джоффа ждали и руки, и кровь пополам с тоской, и это странное, разбуженное им тепло, жаждущее, чтобы его разделили с тем, кто без него погибнет. В камере было не только дьявольски темно, но и тихо: Сандор лишь изредка слышал, как срывается с потолка одинокая капля влаги. Именно поэтому он встрепенулся, словно разбуженный, когда в толстенной дубовой двери зазвенели ключи. Скрипнули петли, и проем осветился факелом — в кромешной тьме он горел ярче, чем тысяча солнц. Совершенно ослепнув, Клиган зажмурился и негодующе заворчал, не видя, но догадываясь, кого принесло. И домыслы его подтвердились самым бесспорным образом: еле засунув факел в гнездо, Джоффри свалился на своего Пса не грациознее мешка с зерном. Колени его громко и больно ударились в сырой каменный пол, а головой он боднул крепкую Сандорову грудь, цепляя пальцами его рубаху. — Прости меня, — выдохнул мальчишка, и все тело его дрожало, пронятое желанной близостью. — Прости, прости, прости, прости… Пес почему-то знал, что Джофф будет повторять так хоть до утра, — или сейчас и есть утро, хрен пойми — поэтому нашел на груди его руку и как следует сжал ледяную кисть. За что бы Джоффри ни извинялся, Сандор, глядя на его освещенную трепещущим светом фигуру, простил ему абсолютно все; в юноше не было ничего от дрянного короля — ни в словах, ни в позе, ни в действиях. — Куда девалась львиная грива? — Пес чуть не дал себе по морде, осознав, что порет какую-то чушь, но другие слова не шли. Да и Джоффа действительно подстригли, поэтому Сандор, давясь ненужными репликами, все-таки закончил мысль. — Неужто я тебе вшей принес. Джоффри не интересовало, что именно скажет Пес. Он хотел лишь услышать голос: спокойный, лязгающий и настолько родной, что все члены его свело неизъяснимой судорогой. На этот миг юноша вжался в Клигана еще сильнее, словно бы норовил забраться в клетку из ребер не одними когтями, а полностью. — Тихо, мальчик, — Сандор не выпускал его руку, отмечая, что вцепился он намертво. — Дрожишь как листок по осени. Опять не то. Пес догадывался, что Джоффа трясет не от плача, не от холода и не от болезни; душа мальчишки — вернее, ее сгусток, обнаженный и не прикрытый завесой гнили — заходилась в трепетных метаниях, сливаясь с его теплом, просочившимся сквозь одежду и кожу. Но как объяснить ему, что он знает это, Пес не имел ни малейшего понятия. — К черту эти чувственные словечки! — рыкнул, в конце концов, Сандор. — Давай как нормальные люди поговорим, ладно? Джофф, кажется, кивнул и отлип от него, чтобы найти напротив глаза цвета блестящий стали; в его собственных, мутно-зеленых с намеченными синяками, утопали отсветы факела. Пес почти обмер, смотря в них, и не от того, что в черных зрачках отражался заклятый враг. Джоффри выглядел как-то совсем по-особенному — не как король, которого при виде чего-то вожделенного охватывала плотоядная радость, а как человек, нашедший то, к чему шел всю жизнь, продираясь сквозь страшные дебри. Даже когда Джофф воцарился, у него не было такого взгляда. — Давай, — он тряхнул непривычно короткими волосами, и локон, скрывавший шишку, отлетел за ухо. — Я вытащу тебя отсюда, Пес. Я все устроил, ты слышишь? — Это я тебя так? — спросил Сандор, оглядывая налитую кровью трещину. События прошлой ночи смешались в один мазок неумелого художника, который, расстроившись, сжег испорченный холст, и тем не менее он не припомнил, что зашиб Джоффри. — Ты слышишь меня?! — прикрикнул мальчишка, судорожно дернув его за воротник. — Я освобожу тебя, и мы уйдем. Надо быстрее — там эти двое в коридоре валяются. Если еще придут, будет плохо… Подхватив связку с арсеналом ключей, юный Баратеон отстранился и начал поочередно тыкать ими в кандалы Пса, ища нужный. — Пока возишься, объясни хоть, чего задумал, — особенно сильно Клигана интересовало, что за двое валяются в коридоре. — Ты тюремщиков зарубил? — Нет. То есть, да, но… в общем, не зарубил, но они мертвы, — железный браслет щелкнул, проглотив отмычку, и Джофф принялся за другой. — Прелесть, — хмыкнул Пес, встряхивая освобожденной рукой. — Что ты устроил, а? И как меня вызволять собрался? Твой трахнутый в голову дед разозлится, когда узнает, что ты отпускаешь преступников и… это там вино у тебя? Окончательно приспособившись к свету, Пес заприметил на ремне Джоффри соблазнительно булькающий мех, а вино, как известно, значилось у Сандора в списке центральных потребностей, особенно после продолжительной завязки. — Не трогай! — мальчишка почти подскочил, увидев протянутую загребущую лапу. — Это отрава. — Так, — Клиган послушно убрал и сжал в кулак руку, но голос его прозвучал рокотом надвигающегося урагана. — Вот теперь все точно охрененно запутано. — Не бухти, я все объясню, — проворчал Джоффри и сел у него в ногах, чтобы отщелкнуть лодыжки. — Там, наверху, в Малом чертоге свадьба твоей Сансы и моего дядюшки… — С чего это она моя, — буркнул Пес, не помня даже, когда последний раз заговаривал с девчонкой Старк. Наверняка задолго до случая в зале с трофеями, с которого и началась вся эта галиматья: и короля поимел, и королеву позлил, и в темнице побывал. Хоть песню слагай, все менестрели от зависти лопнут. — Не перебивай меня! Так вот, я незаметно покинул пир, еще до провожания, и зашел к себе, чтобы поговорить с Алым Дейлом — ты вчера его вырубил, когда они с напарником дверь снесли. Он якобы должен был выложить мне все, что видел. Ну я и заболтал его, чтобы вина предложить, отравленного. Потом нарядился в его доспехи и поджег королевские покои… — Нахрена? — коротко осведомился Пес, с трудом представляя, как хранитель государства будет почивать в какой-нибудь убогой комнатенке всего лишь с одним очагом. — Еще раз перебьешь — я тебя обратно запру и уйду смотреть провожание. — Извините, Ваша Милость. Больно уж интересная история выходит, так и распирает детали все разузнать. — Пожар в Мейегоре — это отвлекающий маневр. Патрульные со всех галерей сбегутся, кто тушить, кто глазеть. А мы тем временем незаметно проберемся на западный двор и возьмем Неведомого — у него в загоне еще твое золото и броня, я сам велел все туда снести и сжечь, когда… к смерти тебя приговаривал. — Складно, — кивнул Пес, признавая, что мальчишка не так безнадежен в стратегии. — Тюремщики тоже винца твоего хлебнули? — Угу. Я даже согласен в вонючий балахон завернуться, чтобы никто не узнал. Их двоих и пришлось отравить, потому что они меня видели. Никто больше не должен. Я ведь алый плащ нацепил, чтобы Блаунт меня не узнал. Он видел, как я вошел в крепость, но не видел, что я выходил. Все подумают, что обгоревший Дейл — это я. Хотя бы на время. — Погоди-ка, — Клиган слушал внимательно, желая понять, что за дьявол здесь происходит, и был уверен, что нигде не ослышался. — Ты что, со мной хочешь? — Ну да, — мальчишка воззрился на него, как на обделенного разумом. Он уже расковал Пса и сел рядом, как-то не задумываясь, что упустил важнейшую деталь своего рассказа. — Главное — за ворота пройти. Там уж нас никто не достанет… — Боги, мальчик, — Пес несильно прихватил его за грудки и встряхнул, чтобы лучше дошло. Джофф ошалел, но вырываться не стал. — Ты с чардрева рухнул, или на пиру перебрал? Здесь тебе только мух да фальшивомонетчиков опасаться надо, а там, за воротами — в разы больше дерьма творится. Надо ли говорить, что там не будет оравы челяди, ванны пять раз в неделю и заморской жрачки, от которой ломится стол. Сам себе король и слуга — это не для твоего исполнения. Я не собираюсь подтирать тебе задницу и ползать в кустах по душу твоей лечебной травы; она поди только в Асшае каком-нибудь водится. Будешь кровью захлебываться, а из меня лекарь как из шкатулки башмак. Собрался он, блять, в путешествие. Из грязи в князи — да наоборот. Оно тебе нужно? — Мне ты нужен, — юноша всхлипнул и разом сник. Губы у него задрожали, но даже не от обиды, а от разрывающего, почти предсмертного отчаяния. — Не оставляй меня, Сандор. Его Пес хрипло выдохнул и потянул сбрендившего мальчишку к себе, чтобы прижать к груди, охваченной горящей тоской, и не дать разрыдаться, но Джофф уперся в нее локтями, чтобы не терять из вида радужку с грозовым небом и услышать ответ. — Будь ты трижды проклят, Джоффри, — снедаемый безудержным, странным теплом, которое в присутствии короля особенно яростно шевелилось под кожей, Сандор вжался сухими шершавыми губами в гладкий лоб над золотой бровью. Тот замер, невзирая на стайки мурашек, и понял его без слов, но Пес, хотя бы для себя, все равно произнес их. — Не оставлю. В один миг он забрал у мальчишки все, что у него было — и дом, и львиное семейство, и Железный трон, и дворцовую жизнь со всеми ее приблудами. Джоффри всегда был скор на серьезные решения, и почти всегда выбирал самый идиотский путь, но сейчас Пес едва ли не восхищался этой его способностью, и поклялся смертью старшего брата, что никогда больше не бросит в него роковое «чудовище». — Вставай, — сказал он, со всей нежностью, на какую способно его злобное, мужицкое естество, наблюдая, как зеленые глаза загораются лучистым рассветом, и в сердцах их обоих наверняка произошло то же самое. — Надо валить, раз дело ребром стоит. Не высовывайся — я тебя спрячу и вынесу, чтобы уж точно не углядели. Хрустнув затекшими суставами и выйдя из страшно надоевшей камеры, Сандор затащил внутрь двоих бездыханных тюремщиков, охочих до королевского вина, и содрал с них длиннющие балахоны. В одну хламиду он залез сам, сразу натянув на глаза капюшон, в другую с головой завернул протестующе мычащего Джоффа и взвалил на плечо, как убойного поросенка. Заперев дверь и взяв факел на вытянутую руку, Пес двинулся по коридору к двери, за которой полагалось быть лестнице. Будучи нечастым гостем в недрах под сводом замка, он внутренне опасался, как бы не заплутать, но наружность его никак не выдала — даже встретившийся на выходе из подземелий надсмотрщик, катящий тележку с казенным ужином, принял Сандора за своего. — Ты чего прешь-то, Грей? — А не видно? — скрежетнул Пес, надеясь, что удачно сымитировал какого-то неизвестного Грея. — Ссаный тюфяк выношу — воняет на весь пролет. А ты не щелкай рылом и новый приволоки, как жранье раздашь. — Опять за свое. То власть ругает, то на шлюх не хватает, то воняет ему… Не став дослушивать претензии мужика с тележкой, Клиган вместе с тюфяком-Джоффри выбрался таки под холодный серебряный свет проснувшихся звезд, и воздух после затхлости подземелий показался ему чище, чем кристалл септона, которым тот нынче озарил Пташку и Беса. Мальчишка не соврал и не преувеличил: вокруг Мейегора плясало целое галдящее стадо, обряженное в тряпки и латы, а из окна королевской спальни, в которой Псу довелось быть и стражем, и любовником, рвались в темно-синее небо прожорливые рыжие языки, взрываясь плеядами слепящих искр. Он отвернулся, не желая лишний раз созерцать лики изуродовавших его ублюдков, и, насколько было возможно, обошел ужастливо ревущую толпу кругом. Сандор не вслушивался в разноголосые вопли и топот шнырявших по мосту борцов с пламенем, но до его ушей долетели крохотные обрывки фраз: «король», «огонь», «заживо». Дворцовая лестница, по которой он спустился с ноющим плечом, но без особенных приключений, перешла в восточный двор, где, оживленно переговариваясь, стояли горстками обитатели Красной Крепости, не решившиеся сунуться в самое пекло. Незаметно озираясь, Пес заметил, что галереи почти пусты, и стрелять по ним, в случае чего, будет некому. Мост, соединяющий восток и запад осточертевшего замка, был откинут: по нему, стало быть, бродили кухарки и повара, поставляя в Малый чертог пиршественные яства — ну или зловредные Семеро приняли сторону двух беглецов. В тени крепостной стены Клиган спустил со своего горба тушу Джоффри и вытряхнул его из импровизированного мешка. — Ссаный тюфяк, значит? — фыркнул мальчишка. Он был весь в пыли, растрепанный, и плевался, но глаза у него радостно сверкали, выдавая боевой настрой. Скользящими тенями пересекли они двор и нырнули в загон черного жеребца, под крышу, оплаченную наездником. Их встретил воинственный храп. Ударили землю подкованные копыта. — Родной, — протянул Пес с таким облегчением, будто немой палач промахнулся по его шее, и из тьмы соткался огромный Неведомый, рокоча и гарцуя навстречу хозяину, который обещал ему прошвырнуться и будто сгинул под землю. — Извини, что я так — проблемы были. Он нашарил бархатную черную морду с красноватыми, как угли, глазищами, растрепал длинную челку и от души чмокнул прямо меж раздутых ноздрей. — Чего встал? Готовь крупище, старик. Сейчас разомнем твои четыре коленки. Клиган перелез через ограждение и взял с перекладины сбрую. Заседлать вороную махину он мог бы даже вслепую, так как под его руками Неведомый всегда стоял смирно, но Джоффри, побрал бы его кто-нибудь, взялся ему помочь и сунул уздечку коню под нос. Вспыльчивый зверь взвился и устрашающе выдохнул, отваживая чужака. Мальчишка с визгом рухнул в солому, смешанную с навозом, на которой, впотьмах никем не замеченный, дремал Раст, вытянув перебинтованную руку. Джофф сел не прямо на него, но в достаточной близости, чтобы старик проснулся и заморгал, проверяя, исчезнут король со своим Псом, или нет. — Раст… — утробно произнес Сандор, дернув стянутым шрамами уголком рта. И как он не додумался раньше, что о добродушном конюхе тоже следует позаботиться. — Не спрашивай. Мы уходим, и тебе следовало бы. — Куда ж я пойду, — усиленно протирая глаза здоровой рукой, прошелестел Раст полузубым ртом. — Сколько себя помню — конюшим трудился да жил на жалование. А ты разве не в темнице должен сидеть, сир Клиган? — Тебя казнят, если не скажешь, куда делся Неведомый, — сообщил ему Джоффри. Вылезши из мягкой кучи и не отряхиваясь, он передал упряжь Сандору, и тот вдел удила в кусачие челюсти одним аккуратным рывком. — Сейчас мы тебе организуем достойное жалование. Знатно ты с моим товарищем помудохался, это дорогого стоит, — и Пес обратился уже к Джоффу. — Отсыпь ему десяток золотых — с тебя все равно причитается. — Куда ж мне столько, сир Клиган, — здорово удивившись, прошамкал Раст, пока юноша, который еще утром был его королем, а теперь невесть куда намылился с Псом, осужденным на смерть, набирал в кошельке не зря проигранные драконы. — Я таких денег отродясь не видывал. Вы бы себе оставили, на дорожку. Уж не знаю, куда вас несет, но не дело таким добрым ребятишкам прозябать без гроша в большом мире. — За нас будь спокоен — у меня еще турнирное золото завалялось, — снарядив Неведомого, Клиган принялся за себя и за Джоффри. Обследовав свое добро, сваленное в углу и обреченное на сожжение по приказу государя, он выудил из дребезжащего металлического комка две кольчуги. Одну, поновее, Пес на всякий случай — чем бес не шутит — отдал мальчишке, другую, с непрочно сведенными на боку звеньями, надел сам. Поверх все равно будет панцирь; Клиган охотно уступил бы Джоффу все свое снаряжение, да только парень утонет в его броне. — Чувствую себя дядюшкой, — хмыкнул Джоффри, оглядывая свою блестящую чешую, висящую, что не мудрено, ниже колен. — Зато стрелой не подавишься. Вдруг какой лупоглаз на галерее очухается и с арбалета шмальнёт, - необычайно долго провозившись впотьмах, Сандор облачился-таки в тёмно-серую броню, опоясался длинным мечом и сунул увесистую мошну с остатками давнего выигрыша в седельную сумку, подвесив рядом свой знаменитый собачий шлем. Джоффри склонил колени, чтобы помочь ему с узелками на стальных поножах. Раст отворил загон, и Пес вывел громадного черного жеребца. Зверь нетерпеливо прядал ушами и бил копытом, готовый отмотать множество верст за раз. Он злобно покосился на Джоффри, с опаской подошедшего к Сандору, и грозно изогнул мощную шею, когда тот подсадил мальчишку на его спину, привыкшую к одной-единственной заднице. — Не вредничай — этот теперь с нами, — ободряюще произнес Клиган и сам взобрался на так скучавшее по нему седло, устроившись позади Джоффа. Силенок его малышу было не занимать — раз уж сам Пес обошел ползамка, таща на плече одиннадцать Джоффриных стоунов, то Неведомый их не заметит вовсе. — Ты, Раст, на ворота поглядывай. Сейчас мы дорогу расчистим — за нами выйдешь, пока никого. — В добрый путь, ребятня, — отозвался старик, улыбаясь щербатыми деснами. Клиган тронул пятками смоляные бока, и Неведомый сорвался с места, сходу пускаясь в долгожданный галоп. Таким мощным рывком Джоффа отбросило Псу на грудь, но юноша быстро выровнял баланс, не успев нарваться на его чистосердечные пожелания. Черным грохочущим вихрем жеребец пронесся до бронзовых ворот, где последняя преграда, востря клинки и сверкая позолоченными доспехами, рвалась опробовать боевую сталь, а самим, или на себе — это только предстоит выяснить. — Держи! — рыкнул Сандор и отпустил поводья. Джоффри снова не растерялся и перехватил их, направив скакуна на Золотых плащей, стерегших калитку — единственный выход, через который можно было увести Неведомого. С до боли знакомым звуком Пес вытянул из ножен свой меч и взвесил его в руке — Боги, как давно он не резал глотки маленьким доходягам! Сжав бедрами своего коня, стремительно сократившего расстояние межу ними и золочеными крысами, Клиган раскроил одного от ключицы до брюха и вновь поднял свой меч, разметая густые алые брызги. Неведомый знал запах крови и, не зверея, подобно собратьям, в один прыжок настиг второго Плаща, который ринулся в сторону и вознамерился обменять вход в калитку на жизнь. Но беглецам не требовались очевидцы; жеребец привстал на дыбы и возвысился над ним черным утесом, облегчая задачу хозяину, а Пес, держась в седле за счет одних ног, отсек ему голову. Джоффри, не издавший ни звука, пока Сандор убивал королевских Плащей, круто направил жеребца вбок, и Неведомый аккурат вписался в проем калитки, чтобы не впечатать одного из своих седоков башкой в перемычку. Убрав окровавленный меч, Клиган положил ладони поверх рук Джоффа, держащих поводья — пусть оба его несносных, норовистых спутника привыкают друг к другу. Неведомый скакал резво, едва ли не высекая искры из городской щебенки, и смоляная грива развевалась на ветру атласными лентами. Все дальше отступал от них Красный замок, где правил Джоффри Баратеон — жестокий, противный мальчишка, сгусток семени и плод чрева близнецов Ланнистеров. Он любил свою власть и плевал на чужие святыни, и поэтому сгинул в пасти огня. Стало быть, мстительный и бесчеловечный Сандор Клиган опередил короля, обещавшего увенчать псовой головой пику, а сам бесследно исчез вместе с покорным только ему вороным дьяволом. Утром солнце пробьется в Большой зал сквозь высокие окна и осветит пустующий Трон; долго и скорбно будет стонать набат, оплакивая короля, и пуще него застонет Серсея, которой Джоффри был возлюбленным сыном; весь двор облачится в траур, а престол унаследует совсем юный Томмен — он совсем не походил на кровожадного брата, был добр и любил разное маленькое зверье. Продолжит жить гнилая столица — с чего бы ей рухнуть, если в стенах Гавани не достанет двоих человек и лошади. Кому-то с этого даже станет полегче. Упиваясь дурманом свободы, Пес ощущал, как корпус Неведомого ходит под ним штормовой волной, а впереди восседает безмолвный юноша, и локоны его скачут вместе с конем пыльным золотом. Чего ждать от этого мальчишки, Сандор еще не изведал, но лишь с ним он чувствовал себя живым и необходимым: так уж вышло, что Пес своей безобразной, горелой рожей и заскорузлыми лапами разрывал ему сердце, а Джоффри всем собой напоминал Клигану, что чудовища усмиримы, а может, даже и смертны. Яд ненависти, отравляющий Псу нутро, притуплялся от знания, что болезнь его излечима. Когда-нибудь он непременно прошьет ублюдского братца мечом и оставит на пир воронам. Обдуваемые ветром свирепой скачки, бывший король и его бывший, но по-прежнему верный Пес уносились на самом Неведомом — хоть на Стену, хоть в пекло, там видно будет. Финал, но не конец!