majo.

Она помнит, что папочка часто хмуриться. Помнит, что папочка носит мешковатый, бежевый свитер. Помнит, что папочка любит глазунью на завтрак. Помнит, что папочка очень много работает и часто не ночует дома. Помнит, что маму совсем это не волнует. Её вообще не волнует ничего, кроме чертежей и строек. И из-за этого папочка и мама ссорятся. Она боготворит папочку. Острая линия скул и подбородка, грубый бас, широкие плечи — она знает, что папочка очень красивый, мужественный и то, как сильно он любит внимание, швейцарские часы, немецкие машины и блондинок. Папочка — кардиохирург с большой буквы. Кардиохирург-трудоголик с принципами и амбициями. И статус, и пост в генеральном медицинском директорате Испании, и собственные выгравированные инициалы на громадной табличке из красного дерева в одном из зданий министерства — вне всяких сомнений, он получил за огромный труд и отвагу. Она знает, что готова подарить папочке всю любовь, на которую только способна. Но у него никогда нет времени. У каждого есть недостатки: папочка делает больно не только скальпелем и не только на операционном столе. Папочка ранит, когда бросает её и когда она читает его свежее интервью в очередной паршивой желтой газетенке о том, как важно беречь себя. На фото он, конечно же, в мешковатом, бежевом свитере. Она не знает, что хуже: что он так далеко от неё, или то, что он просто не хочет возвращаться. Ладонями она обхватывает лицо Москвы, распластавшегося на полу туалета. Денвер не находит себе места. Его руки по локоть в крови Моники Гастамбиде. Они укутывают Москву в одеяло. Как будто у них кровоточит одна единая рана. За ними неотрывно наблюдает Берлин. Его глаза притягивают яростью. Она ставит точку невозврата. И в этот раз серьезно. Потому что это уже слишком. Слишком глупо — строить воздушные замки. Слишком больно — разрушать их. — Надеюсь ты не ждешь, что я начну оправдываться? — его лицо не выражает ничего, оно спокойно и вытянуто, а на её лисьей мордашке можно прочесть одно сплошное разочарование. «Ты приказал пристрелить её. И твоих оправданий она уже не услышит.» — Нет. Вот так. Твердо и уверенно. Как никогда раньше. Андрес де Фонойоса слишком рано понял, что у того, кто кидается грязью — не может быть чистых рук. Но именно сейчас он вдруг осознаёт, что уже давно погряз в ней по самые локти. Берлин оттягивает поршень шприца вверх и аккуратно вводит иглу в резиновую пробку ампулы. Здесь, в импровизированном кабинете, он чувствует себя особенно хорошо. — Больно? — шприц осторожно вошёл в вену. На нём миниатюрная эмблема евро. — Нисколько. Берлин лежит на старом диване, заложив вторую руку за спину. Дрожащие пальцы, искривившиеся уголки губ и круглые мешки под глазами заметно старят его. Впервые они так близко друг к другу — на расстоянии вытянутой руки. — Кто научил тебя этому? — Мой отец был врачом. — Был? — Мы не виделись пять лет. Но он уже не практикует. — Удрал к новой юбке? — Как тактично с твоей стороны. — У каждого мужчины достаточно причин потеряться достоинство. — Опытом делишься? — Ты такая забавная, когда злишься. Она сидит на краешке софы, практически у его ступней, и крепко держит шприц иглой вверх — он вдруг резко становится слишком тяжелым для её маленькой ручки. — Сколько тебе было лет? — Четырнадцать. — А твоя мама? — Она всегда была слишком занята карьерой. — Карьерой? — Она архитектор. Всего лишь робкое любопытство — и она тут же заливается краской. Она задаёт вопрос: — А твои родители? — Тебя это волновать не должно. — Но ты ведь спросил о моих. — Чтобы развлечься. — Ну тогда я ухожу. Раз я так тебе неприятна. — Ты очень глупая, девочка. Берлин устало закатывает глаза. — Своего отца я не помню, а мать — лучшая из женщин. Надеюсь, теперь ты довольна. — Я не нуждаюсь в твоей жалости. — Как тебя зовут? — удар, откуда не ждали. Она всё понимает. Но не подаёт виду. — Вена. — Нет. Настоящее имя. — Как я могу доверять тому, кого едва знаю? — Я скажу тебе своё. Это будет наш маленький секрет. — Меня зовут Кая. — Андрес. Андрес де Фонойоса. Зрачки сужены, бровь горделива приподнята, сморщивая лоб — он смотрит на её растрепанные русые кудри в тени тусклой лампы. Она выглядит неопрятно, смущенно, но кажется абсолютно счастливой. — Что в этой ампуле? — Моё специальное успокоительное. — Ты переживаешь из-за ограбления? — Не задавай лишних вопросов. — Я подумала, может ты хочешь поговорить об этом? — Тебе недостаточно разговоров в классе? — Но ты никогда не говоришь со мной, — Андрес расплывается в хитрой ухмылке. — Я имел ввиду лекции об ограблении. Сбитое дыхание. Колебание, толчки внутри, где-то между лёгких — она неподвижно впивается взглядом в это подобие ехидного оскала на лице Берлина. Он всё понял правильно. Признание, замаскированное монотонными фразами и глупостью: «Я так сильно ждала нашего разговора.» Она хочет его. И оскорбительное высокомерие, утверждение и гордыня в его оценивающем взгляде говорит только о том, что он знал всё с самого начала и, то, что она, не смотря на то, что никогда не признавалась даже себе, жаждет услышать именно это: — Ты девственница? — Что ты себе позволяешь? — Это очевидно. Ты краснеешь каждый раз, когда я смотрю на тебя. — Даже если и так, какая тебе разница? — Вот тебе совет: наслаждайся жизнью здесь и сейчас. Не жди специального момента. Время слишком ценно, чтобы ждать. О том, как много он знает, говорит и, резко изменившийся, отсутствующий и безразличный взгляд узких зрачков, скользящих по потолку комнаты. Андрес де Фонойоса уверен, что ей очень тесно в этих стенах. И это его более чем забавляет. — Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя? — ни один мускул на его лице не дрогнул. Как будто это — брошенная невзначай фраза, которая не имеет никакого значения. — Нет, не хочу. — Мои чувства разбиты. С его губ срывается нечто похожее на удовлетворенный, саркастичный смешок. Будто он в полной мере доволен её ответом. Андрес резко облокачивается на спинку дивана. — Ты смогла бы простить своего отца, если бы он вдруг вернулся? — Мы всегда прощаем тех, кого любим, всегда закрываем глаза на их ошибки. — Так делают только идиоты. — Почему? — Сама ценная любовь — любовь к себе. Всё начинается с неё. — Просто ты — законченный эгоист. — Так и есть, девочка. Я — эгоист и поэтому не смог бы простить того, кто когда-то оставил или ранил меня. Мы с тобой слишком разные. Ты слабее. — То, что я умею прощать не делает меня слабой. — Но ты не готова пойти наперекор совести. Ты не готова побороться за честь и достоинство. — Ты ничего не знаешь обо мне. — Верно, ничего. Никак не могу понять, что ты тут вообще делаешь? — То же, что и все остальные. — Не надо делать из меня идиота. Милые куколки не любят играть с пистолетиками. — Такого ты обо мне мнения? — Я думаю, что ты — глупая девочка, которая сама не понимает во что вляпалась. Только сейчас он замечает, как рассветные лучи солнца приласкали её порозовевшие щёки светом. И то, насколько она нелепа. — Может когда-нибудь я покажу тебе, на что способны милые куколки. — Не обольщайся, мне больше не интересно. — Что, не интересно? — Разговаривать с тобой. Ты мне наскучила. Она подскакивает с дивана. Возможно потому, что эти слова не значили бы ничего, если бы их произнёс кто-то другой. Но это его слова. Услышав его грубый бас, она оборачивается. — Доброй ночи, девочка Кая. — Доброй ночи, Андрес де Фонойоса, — и она ушла. Он дал ей уйти. В первый, но не в последний раз. Линии её тела недостаточно изящны, а курносое личико выдаёт наивность — девочка Кая ему никогда не нравилась. Эксцентричный нарцисс-эгоцентрик с манией величия и веснушчатая, маленькая девочка. Это никак нельзя назвать стойкой неприязнью. Всего лишь равнодушие. Не брезгливое и не наигранное, но слишком явное. Кисти его рук соединены кончиками пальцев — он слишком высокого о себе мнения. Даже под прицелом автоматов Токио и Рио. — Что они делают на крыше? — Москва вышел подышать. Заложники для прикрытия. Опираясь локтями на стол, Берлин монотонно отвечает голосу в трубке: — Я бы никогда не позволил это сумасшествие, но мои коллеги убедили меня в том, что это — отличная идея. — Больше никаких импровизаций. Внезапный выстрел и крики. Они доносятся с крыши. Эксцентричный нарцисс-эгоцентрик с манией величия подрывается с места, словно уже зная ответ на ещё не заданный вопрос: — Кто на крыше? — Заложники, Денвер, Москва. И Вена. Ничего не изменилось. Он всё также не замечает её. Когда она оборачивается, первым она видит Берлина, вторым — Денвера. Они что-то старательно выводят в своих блокнотах, внимательно слушая Профессора. Как вдруг, спустя несколько минут, она слышит бархатный бас сзади. И он уже её не пугает. — Привет, девочка Кая. Он усаживается обратно в кресло и заводит руки за голову. В конце концов, там — на крыше, милые куколки вооружены совсем не игрушечными пистолетиками. Он не взволнован. И это чистая правда. Она звучит чётко, уверенно и совсем не смущенно. Уголки её губ плавно приподнимаются. — Здравствуй, Андрес де Фонойоса.