лазурно-красное

Хуа Чэн затеял эту игру с сердцем Ци Жуна, словно то было завоевать не сложнее, чем выкинуть две шестерки на костях. Это и правда оказалось до смешного банально: грамм заботы и внимания, и Лазурный Фонарь в Ночи готов был на что угодно, но Хуа Чэн хладнокровно довел эту любовь до одержимости, день за днем давая мнимое ощущение того, что Ци Жун кому-то, да необходим. Просто так, безо всякой причины. Хуа Чэн гладил своего «возлюбленного» по волосам, говорил в острое ухо, что будет нежен и ласков, и никогда не даст в обиду, говорил все это зная, как умер Лазурный демон.

***

В тот день, далеко в прошлом, Ци Жун в очередной раз бежал от солдат Юнань, когда со всего маху врезался в чье-то крепкое плечо. Выругавшись, он отскочил от препятствия и привычно взорвался руганью, наконец поднимая взгляд на тех, с кем столкнулся. Перед ним стояли трое, все в следах недавних стычек. Кое-где из-под грязной одежды виднелись края выцветших наколок. Это были те самые люди, которых не раз нанимал сам Ци Жун для грязной работы, он практически вспомнил имя того, кто стоял ближе всех, но слова застряли в горле, когда тот человек усмехнулся, смерив Ци Жуна взглядом. Столкнувшись ночью в бедном квартале, головорезы естественно решили, что перед ними перепивший купец, доказательством послужило шикарное лазурное одеяние. Они напали не церемонясь. Борьба была комично короткой, после чего трое раздосадованно ушли, не найдя денег или драгоценностей. Лазурную накидку безнадежно порвали в драке, так что теперь ей можно было разве что мыть полы. Ци Жун был еще жив, когда остался один. Он стиснул зубы, но не издал ни звука, хотя грудь распирало от желания завыть. Что бы ни говорили о нем в прошлом, у Ци Жуна были принципы — как кузен наследного принца, отпрыск царских кровей Сянь Лэ, он ненавидел народ Юнань и не желал его помощи даже в таком состоянии. Он не стучал в двери, не звал на помощь, да и понимал в глубине души, что никто все равно не ответит. Единственное, что заставило усмехнуться — он не сдался просто так. Ци Жун кусался и царапался, пинался, но их было трое, некогда работавших в полях и каменоломнях мужчин, а он с детства не знал тяжёлого труда. Что он мог сделать? Хах, у него же даже оружия не было, если не считать кинжал, который выбили из рук в самом начале. Он-то и стал единственным трофеем нападавших. Ци Жуну стало еще паршивее: этот кинжал принадлежал его матери, давным-давно… Внутри легких что-то клокотало, было очень трудно дышать. Он плохо видел, перед глазами все плыло, а во рту стоял тошнотворный привкус крови. Пошатываясь, Ци Жун поднялся на ноги, побрел куда-то, пока луна не скрылась за быстро бегущими облаками. Мир стал совсем черным, совсем холодным и одиноким. Ци Жун и правда почувствовал холод, пальцы онемели и заледенели, не желая сгибаться. Он уже почти не видел, только все тело ужасно болело, напоминая, что он еще жив. Луна снова выглянула, заливая хрупкую фигуру холодным, безразличным светом. И когда он упал, когда ноги уже не могли удержать, ненависть в груди Ци Жуна разгорелась так страстно, что он забранился, плюясь кровью на собственные дрожащие ладони. Он клял Се Ляня, клял народ Юнань, он проклинал богов, демонов, весь мир, пока губы не онемели и не иссякли последние силы. Тогда он продолжил проклинать шепотом. А потом в воздухе повисла тишина. Через несколько минут Князя Сяоцзина не стало. Он умер от внутреннего кровотечения, один, в грязном переулке где-то на окраинах ненавистного государства, построенного на костях его, Ци Жуна, народа. Ненавидя все сущее так страстно, что душа его стала душой демона.

***

Ци Жун действительно презирал боль и, став демоном, практически не воспринимал ее. Но подсознательно он боялся тех, кто мог его ударить. Не из-за самой боли, пожалуй, а из-за ощущения бессилия и одиночества, когда даже позвать на помощь некого, да и никто не придет к такому, как Ци Жун. Поэтому обещания Хуа Чэна звучали так прекрасно, что в них хотелось верить. Хотелось знать, что хотя бы одному существу в этом мире можно довериться. Однажды, когда Ци Жун робко предложил зайти дальше поцелуев, Хуа Чэн с совершенно очаровательной улыбкой задернул петлю на тонкой, бледной шее. Он нежно спросил: «Ты мне веришь?» Он мягко провел по бледной щеке. Он смотрел безгранично нежно. Ци Жун кивнул. Хуа Чэн завязал Лазурному демону глаза, касаясь его волос, после чего осторожно снял красную бусину с волос. Она ведь не должна испачкаться. Хуа Чэн был не просто «груб». Хуа Чэн буквально изломал все тело своей жертвы, наконец загнав Ци Жуна в тщательно подготовленную ловушку. Он бил, ломал, насиловал. Ждал, пока тело исцелится достаточно и делал все это снова, рыча на ухо Ци Жуну, чтобы тот хорошенько запомнил это ощущение. Чтоб тот никогда не смел допускать мысли о том, что кто-то полюбит такую мразь. Что кто-то будет оберегать подобное ничтожество. Что кому-то есть дело до мусора под ногами. Ведь Хуа Чэн до сих пор боялся закрывать глаза. Боялся, что откроет их в грязном мешке, где воздух стремительно кончается, а несуразно-маленькое тело осыпает град ударов. Он тоже ломался, когда Ци Жун тащил его за повозкой, весело смеясь. Ломался, когда толпа мужчин по приказу Князя Сяоцзина «наказывала» провинившегося мальчишку. Хуа Чэн тоже не мог дышать от боли. Тоже ненавидел. Не ему проявлять милосердие. И не теперь. Хуа Чэну не было жаль Лазурного демона, когда тот плакал навзрыд, дрожа под ним. Он ломал его тело и душу с чувством, медленно, смакуя момент. Он смеялся, сминая жалкое сопротивление дрожащих рук. Он упивался болью и страхом, обидой, горем и буквально видел, как сердце Ци Жуна разрывает на куски, разбросав уродливыми ошметками. Хуа Чэн упивался собственной мелочной местью. Но не только. Он также мстил за Се Ляня, за всех тех, кто страдал от рук этого отродья. Хуа Чэн чувствовал себя правым, но смех его был фальшивым. Глядя в заплаканные, покрасневшие глаза, Хуа Чэн чувствовал лишь пустоту. Он отошел от сжавшегося на окровавленных простынях Ци Жуна. Рука, протянувшаяся к алой бусине, замерла. И опустилась в бессилии. Она не должна испачкаться.