лазурно-красное

Что за ужасная привычка — ходить по чужому дому, как по своему собственному? Что за ужасная привычка — позволять это? Хуа Чэн наблюдает из-под прикрытых век за мельтешением лазурного чудовища. Ци Жуну хочется всего и сразу. Фрукты, золото, сталь и, конечно, хозяина всего этого. Он получил пока что все, кроме последнего. Хуа Чэн спокоен, словно Будда, его взгляд не выражает интереса. Он вообще ничего не выражает. Только замечает украдкой, что на демоне надета его, Хуа Чэна, рубашка. Смотрится столь же сексуально, сколь безвкусно: красный с лазурью. Сочетание несочетаемого. Праведное желание прервать это преступление против моды побуждает мысли совершенно противоречивые. Совершенно бесстыдные и с модой не связанные. Ци Жун беззаботен. Он привык мнить себя царем мира, привык быть неприкасаемым. Вседозволенность туманит его злые глаза. Он не чувствует ошейника, пока Хуа Чэн не дергает за цепь, встряхивая весь жалкий мирок Ци Жуна с ног на голову. Пока не прижимает его тело к стене, изучающе скользя по безвкуснейшему из бедствий. Взгляд не выражает ничего конкретного — выражают руки, скользящие по фигурке, такой смешной и хрупкой. Ци Жун отвратительно изображает страх. Он вообще кривляется слишком гиперболизировано. Он сам — одна большая гипербола. И его поцелуи такие же: слишком наглые, слишком страстные, слишком приятные. Хуа Чэн прикрывает глаз, позволяя. Сегодня можно, а завтра он определенно выбросит из дома весь мусор. Руки изучают знакомое тело, снова и снова. Вверх по изящной талии, вниз по худым бедрам. Ци Жун выгибается, откидывает голову и смотрит так, как Хуа Чэн ненавидит больше всего. Честно. Между ними нет места честности, все это — одна большая ложь, то горькая, то сладкая до тошноты. Тонкие губы снова напоминают, но иллюзию рушит пошлый язык, который — Хуа Чэн знает, — слишком ловкий, слишком длинный. В комнате полутьма — будто жалкая попытка скрыть это чудовищное действо. Тихие стоны отдаются в сознании слишком ярко, но ужасает не это. Ужасает, что они вообще там отдаются, неважно как. С этим пора что-то делать, впрочем, это все завтра. Кожа Ци Жуна пахнет отвратительно приятно. Его руки знают слишком много и слишком хорошо. Дыхание сбивается от контраста температур. Кто из них более холодный? Чье сердце молчит громче? Терпения не хватает даже на то, чтобы полностью содрать свою одежду с этого порочного создания. Тем лучше, ее Хуа Чэн все равно больше не наденет. Клочки лазурного смешиваются с алым. Сейчас это выглядит не так уж плохо, когда прямо поверх месива из красок разметалась лохматая копна черного шелка. Хуа Чэн стискивает прядь, тянет, кусает холод кожи там, где каждое касание — разряд тока. Ци Жун вскидывается, хрипло стонет что-то вопиюще-некультурное, но кто будет слушать, особенно сейчас? Хуа Чэн просто наказывает его. Просто воздает по заслугам. Весьма старательно и жадно, безжалостно и безрассудно. Ноги Лазурного демона сцеплены за спиной, и Хуа Чэн отмечает, что тяжесть эта уже привычная. Ужасно. Об этом тоже стоит подумать, когда появится хоть одна связная мысль в голове. Когда эта буря похоти уляжется. Уляжется ли? Усмешка Ци Жуна выглядит до боли победоносной. Засранец опять провернул свой грязный трюк, а Хуа Чэн опять позволил себе попасться. Кусачий поцелуй в шею и последние мысли вылетают, оставляя только мускусный запах и красно-лазурные пятна, калейдоскопом смешивающиеся во что-то трагикомичное. Завтра придется забыть где-нибудь новую рубашку.