Далеко от совершенства

Простыни смяты, одеяло наполовину сползло на пол. Гин билась в плену сновидений. С разных сторон ее обступали мертвецы: женщина с багрово-синим лицом, поплатившаяся за скупость своего мужа; тот парень, у которого наглости было больше, чем хитрости; мужчина в стильном костюме, из шеи которого, булькая, вырывался поток крови… Знакомые лица: лица, которые она крепко заучивала, отправляясь на задания. Слишком много, слишком много для нее одной, а она была голой и беззащитной. На небе сгущались тучи, тьма обступила, подобно сдвигающимся стенам тесной комнаты. И, словно надежда не оставила ее: неподалеку оказался Рюноске. Освещенный лучом прожектора, в развевающемся плаще — Гин протянула к нему руку и окликнула по имени, но, разглядев его, вдруг поняла, что и он тоже мертв. Он стоял неподвижно, с закрытыми глазами и восковым лицом, а тень Расемона за спиной возвышалась словно могильный камень. Жертвы, ставшие теперь хищниками, впились в кожу своей убийцы, и Гин проснулась. Она лежала, глядя в потолок. Кошмар выветривался из памяти, оставляя от образов и видений только смутное, мерзкое ощущение страха. Гин посмотрела на часы, медленно поднялась, прибрала постель, накинула длинную клетчатую рубашку на свою открытую пижаму и вышла. Ванная оказалась занята. Изнутри доносился плеск воды и характерные звуки. Гин постучала.  — Тебе плохо? — спросила она через дверь. Она подождала с минуту. Вода выключилась, дверь открылась. Гин повторила вопрос.  — Все в порядке, — с хмурой миной ответил Рюноске, вытирая губы рукавом.  — Но я же слышала, что…  — Не лезь не в свое дело! — прикрикнул он и грубо оттолкнул ее с дороги. Это было последней каплей. Гин замахнулась, собираясь вложить в пощечину все накопившееся раздражение последних дней. И так и замерла с поднятой рукой. Его было жалко бить. Казалось, что хватит одного хорошего удара, чтобы он свалился без чувств. Рюноске выглядел больным, и совсем не так, как выглядит человек с легким отравлением.  — Не смей, — пригрозила она, сжимая поднятую руку в кулак и вновь разжимая пальцы. Изможденное лицо, до серости бледная кожа, запавшие щеки — все вызвало к жизни еще не до конца забытый образ из сновидения. Как много веса он потерял, оценить было трудно из-за приверженности Рюноске к одежде с пышной отделкой и неизменного длинного плаща, но и без этого было ясно, что творится что-то ненормальное. Сюрреалистичным казалось, что он делает это с собой сам. Правда, Гин знала, что чем-то похожим занимаются спортсмены в единоборствах, делая ставку на потерю жира и воды с помощью экстремальной диеты, чтобы с преимуществом войти в меньшую категорию. Но к Рюноске это было неприменимо. В реальной битве нет правил, нет судей: и никто не дисквалифицирует, если ты крупнее соперника, используешь запрещенные приемы, нападаешь со спины… В уличном бою любые методы разрешены, и Гин не могла понять, в какой параллельной вселенной физическое истощение может являться плюсом, а не минусом. Наконец, было не ясно: если Рюноске тошнило, почему нельзя просто сказать об этом, а не напускать на себя загадочный вид. Желая получить ответы, она раздвинула только что захлопнутую дверь-купе. Рюноске обернулся. Они молча смотрели друг на друга, пока Гин собиралась с мыслями. Порыв наброситься с расспросами остывал под ледяным взглядом, и Гин отчетливо ощущала: Рюноске старше, и не ей его воспитывать. К тому же, он терпеть не может непрошеную помощь, а идея о визите ко врачу, однозначно, будет воспринята именно так.  — Чего? — прервал молчание Рюноске.  — В ванной сам убирать будешь! — выкрикнула Гин, сказав совсем не то, что было на уме. Она повернулась спиной и ушла, скрывшись за дверью напротив. Пошарив под диваном, Гин вытащила плоскую фляжку, отхлебнула немного, прополоскала рот и сглотнула. Знакомый запах спиртного на языке успокаивал и обещал, что вскоре ее перестанут волновать собственные переживания. Ее отношения с братом нельзя было назвать близкими, но никогда люди так сильно не ценят то, что имеют, как в моменты, когда боятся потерять. Сейчас Рюноске был единственным, кто знал ее невинной девочкой, а не профессиональным киллером. Сколько бы крови ни было на ее руках, в его глазах ее душа всегда будет чиста. Расстаться с ним значило бы навсегда распрощаться с этим чувством — лучом света в грязной преступной жизни. Сидя на полу и облокотившись на диван, Гин еще раз открутила крышку фляги.

***

Акутагава вышел из комнаты, собравшись как на свидание. Рюши на рубашке были старательно отглажены, лицо — гладко выбрито, шейный платок заколот элегантной брошью; одежда пахла стиральным порошком, воротник и манжеты оставляли легкий шлейф парфюма. В прихожей слышалось пение: Гин без слов мурлыкала мелодию популярной песни. Она сидела на полке для обуви, широко расставив ноги; рукава фланелевой рубашки были засучены, а в распахнувшемся вороте виднелась кружевная отделка ее легкой пижамы.  — Посмотрите, кто вышел и даже не шатается, — она вскинула руку и показала пальцем на Рюноске, затем глупо рассмеялась: — Кирпич дать, чтобы ветром не унесло? Глядя на нее, он широко распахнул глаза.  — Да ты же совсем пьяная, — оторопело воскликнул он. Рюноске прекрасно знал, что Гин любит приложиться к спиртному после миссий — это было видно и по припрятанным в доме бутылкам, когда она делала это одна, и по блеску глаз, если она возвращалась, навестив бар с кем-то из Ящериц; но по-настоящему напиваться ей не случалось. Сейчас же было видно, что она больше чем «приложилась», неизвестно по какому поводу, да и время едва подошло к полудню.  — А чт-то, — заплетающимся языком ответила Гин, — обижаешься, что я тебя не поз-звала? Ты бы все равно не стал — в коньяке столько калорий! Ты сам говорил, ну, напомни, сколько? Ха-ха-ха… Идеальный парень: не пьет, кормить не надо. Жалко только, проживет недолго, — цинично выплюнула она. Игнорируя ее лепет, Рюноске стал обуваться. Гин притихла, рассеянно глядя в стену.  — Тебя ведь рвало сегодня? — бесцветным голосом спросила она.  — Это то, что случается с людьми, — нарочито-равнодушно сказал Рюноске. Признаваться, что это не случилось, а было сделано насильно, означало бы расписаться в собственной слабости. Эта тема его нервировала.  — Да, но нет, то есть, Рю, это ненормально, — запутанно ответила Гин, представляя себе последствия для организма, который отвергает пищу. — Это надо лечить. Наши ребята знают хороших врачей, они тебе помогут…  — Мне не нужна ничья помощь, — возмутился он, резко обернувшись, и со злостью уставился на нее.  — Давай, толкни меня еще раз, — сказала Гин, — или ударь меня, если хочешь, можешь ударить, но обратись к врачу.  — Я в полном порядке, а с тобой буду разговаривать только когда протрезвеешь, — отозвался он и направился к выходу. В минутном порыве Гин вцепилась ему в рукав.  — Не уходи, я не хочу оставаться одна, — промямлила она. Молча Рюноске отцепил от себя ее пальцы, и за ним хлопнула дверь.

***

После переговоров между Портовой мафией и «Такасекай» в Йокогаме воцарился хрупкий мир. Хозяева города в очередной раз восстановили свою власть: отныне прибыль «Такасекай» будет протекать через руки Портовой мафии — в обмен на разрешение вести торговлю. Однако, как высказался Мори Огай: волк в наморднике — еще не ручной пес, и рано было праздновать победу. Эсперы регулярно наведывались с инспекцией на склады, готовые карать за любое неповиновение членам мафии. Дазай вел автомобиль, ощущая ненавязчивый, но отчетливый аромат вечернего парфюма. Казалось, его подчиненный перепутал рабочий день с ночным клубом. А уставший вид Акутагавы и синяки под глазами словно намекали, что он мог заявиться сюда напрямик из увеселительного заведения, но свежая и отглаженная одежда опровергали эту догадку. Методом исключения всплывала версия, что он похож на потерявшего сон влюбленного, который тщится очаровать предмет воздыханий. Дазай покосился на него — с таким лицом можно соблазнить разве что госпожу Смерть; но, перебрав в голове планы на день и то, с кем Акутагава мог бы встретиться, Дазай счел, что его старания можно записать на свой счет. Это было неплохо. Не то, чтобы Дазай хорошо разбирался в чувствах, но Акутагава был как открытая книга. Для него ничего не значили авторитеты — а страсть была цепью куда крепче, чем уважение. Припарковавшись, Дазай вышел из автомобиля, и Акутагава последовал его примеру. Выпрямившись слишком резко, он почувствовал, как накатывает приступ головокружения, наклонился, упираясь ладонями в колени и ожидая, пока дурнота пройдет. Перед глазами вились мушки, руки казались онемевшими.  — Эй, ты идешь или нет? — окликнул Дазай. Слыша голос Дазая, Акутагава не разобрал слов. Тело, над которым он всеми методами старался установить контроль, предало его. Акутагава ощутил, как земля становится ближе, а в следующий момент, словно от удара по голове, сознание погасло.

***

 — Ой-ой, — без особого сочувствия произнес Дазай, обойдя автомобиль и взглянув на распластавшегося в неловкой позе Акутагаву. Дазай вынул телефон и набрал номер.  — Чуя, ты знаешь, где я? — игриво спросил он.  — Где ты должен быть, я знаю, — ответил Накахара, выделяя «должен». — Прекрасно знаю, это же я координирую инспекцию.  — Скоординируй сюда кого-нибудь другого, у меня проблемы.  — Какие еще проблемы, Дазай? — возмутился Чуя. — Опять отлыниваешь от работы, засранец?  — Небольшие такие проблемки. До связи! — попрощался он, не слушая поток ругани в свой адрес. Приходя в себя, Акутагава поднялся на колени. Дазай опустился перед ним, а дальше все произошло совсем как в мечтах: он провел рукой по щеке Акутагавы, поднял его подбородок, заставляя взглянуть в глаза… В этом месте мечта прервалась. Дазай отвесил звонкую затрещину:  — Почему я должен учить тебя элементарным вещам? — отчитал он. — Заложников берут живыми, информаторов нельзя добивать раньше времени, за здоровьем надо следить. Это прописные истины. В медпункт или сам отойдешь? Возле виска на лице осталась ссадина от удара об асфальт. Игнорируя протянутую руку, Акутагава медленно стал вставать.  — Я сам, — хрипло сказал он.  — Ты крепко приложился, кровь течет, — заметил Дазай. — Придется обработать. Это будет первый и последний раз, когда я трачу на тебя свои бинты. Акутагава мешкал, словно задача подняться с земли и забраться в автомобиль требовала непосильно сложных движений. Устав ждать, Дазай подхватил его под локоть — и не ожидал, что рука под плащом окажется тонкой, словно детская. Ситуация постепенно обрела причинно-следственные связи.  — Что ты ел на завтрак? — спросил Дазай, устроившись в водительском кресле. — Газировку без сахара? Акутагава молча смотрел в окно. Свой завтрак он начисто вынул из себя — Гин помешала ему в самом конце процесса. Дазай тем временем раскручивал в голове цепочку событий. С логическим мышлением, как и с памятью, у него было все в порядке, поэтому за те минуты, пока он доставал аптечку, удалось добраться до начала проблем.  — Скажи идиоту выстрелить, и он прострелит себе колено, — задумчиво произнес Дазай, не испытывая сожалений. Его забавляло, что дикий дракон оказался до глупого послушным, и Дазай задавался вопросом, побежит ли Акутагава в парикмахерскую, если обмолвиться, что зеленые волосы были бы лучше. Наверное, это и был тот момент, когда Дазай по-настоящему осознал свою власть над учеником, готовым ловить любое слово, даже сказанное невзначай. Дазай был абсолютно холоден к Акутагаве с точки зрения эмоций, но, чисто рационально — он его ценил. Дазай бы не стал спасать беспризорника из жалости; причина, почему он подыскал ему место, была в его великолепной способности. И принятое тогда решение вело к тому, что именно ему, Дазаю, придется исправлять косяки и разгребать проблемы своего протеже.  — Повернись, и я обработаю ссадину, — велел Дазай. Он оторвал кусок бинта, смочил его антисептиком и пластырем закрепил на поврежденной скуле. Акутагава, хмурясь, принял эту помощь.  — Сейчас у тебя есть два варианта: в больницу или домой, — сообщил Дазай, закончив с медицинскими процедурами.  — Я могу работать, — возразил Акутагава.  — Этого варианта не было. Домой или в больницу.  — Домой, — выбрал он. Дазай чувствовал, что нужно сказать какое-то напутствие, но в голову ничего не приходило. Ему было всего девятнадцать, и за это время он не сталкивался с подобными ситуациями и плохо представлял, какие слова могут подойти. И все же он попробовал подступиться:  — Если ты думаешь, что твое владение способностью будет лучше оттого, что ты упадешь в обморок на задании, ты ошибаешься, — произнес он, заводя автомобиль. — В следующий раз дело может не ограничиться ссадиной. Остаток пути прошел в молчании.

***

В квартире было тихо. Дверь в спальню открыта: Гин, убаюканная выпитым, дремала на незастеленном диване. Заглянув в комнату, Рюноске накинул на Гин одеяло. Вспомнилась сцена, которую сестра закатила пару часов назад. Акутагава тронул повязку на скуле и впервые подумал, что, может быть, ему в самом деле нужна помощь. Вернуться к обычному питанию означало потерять результат; пища казалась проклятием и наваждением, невыносимо желанным врагом. Эта двойственность так напоминала его отношение к Дазаю… Рюноске ушел к себе и, сев на кровать и обхватив голову, негромко рассмеялся. В очередной раз подлая игра оказалась против него: он снова выполнил приказ не так, как было нужно, и снова нарвался на пощечину вместо похвалы.

***

В стакане виски хрустнул лед.  — Вот так день и прошел, — закончил рассказ Дазай. — Говорят, иногда ученик учит учителя, а не наоборот; признаться, он расширил мои познания о саморазрушении.  — Хочешь пойти по его пути? — подняв бровь, спросил Анго. Дазай замахал руками:  — Медленные и мучительные способы самоубийства — это не для меня, — веселым голосом сообщил Дазай, а потом толкнул локтем Одасаку: — А как тебе эта история — подойдет ли в сюжет для твоей книги?  — Сомневаюсь, — ответил тот.