Es war einmal im September (#даркбуратино)

Мальчишка уже был готов провалиться под землю от стыда и неловкости, поняв, что его раскрыли, но Штефан лишь усмехнулся украдкой и подмигнул Кассиэлю: - Да не переживай ты так, - он не удержался и потрепал мальчонку по волосам, - в этом нет ничего ужасного, и, к тому же, у каждого из нас свое понятие о религии и святости… - да-да, конечно, герр, ведь именно это вы и хотели сказать. Что ж, этот мальчишка действительно его заинтересовал. Быть может, своей непосредственностью, нерешительностью, скромностью или проникновенным взглядом. Он походил на маленького брошенного щеночка, которого оставили у дверей чужого подъезда и обещали вернуться. - Ты знаешь, зачем я здесь, Кассиэль? – сощурился Штефан, выпрямившись и посмотрев на него сверху вниз. - Вы… Я слышал, что вы… сэр… - румянец заливал его щеки, уши, побелевшие пальцы судорожно цеплялись за рукава учебной формы. Он запинался, смущался и был таким милым, что просто невозможно устоять. Такой непосредственный, честный и открытый. Говорил то, о чем думал и был таким _волшебным_, что аж зубы сводило. Есть такие, которые строят из себя мальчиков-заучек и любят язвить всем, есть те, кто любит задирать других и самоутверждаться за чужой счет, но таких, как он… Таких больше нет. Герр Лихтгештальт лишь молча приподнял левую бровь, ожидая ответа, но ответа так и не последовало. Мальчишка совсем засмущался и сбивчиво пробормотал что-то в качестве извинения, снова опуская взгляд. Ну что же ты, парнишка, совсем ничему тебя жизнь не учит. - Mein Schatz, - проникновенно начал Штефан, слегка нагибаясь и заглядывая мальчишке в глаза, - ну неужели тебя правда не учили, что следует смотреть на собеседника, когда ты к нему обращаешься. Тем более, если он старше тебя по возрасту и рангу, - но в словах его не было ни капли упрека. Кассиэль, казалось, забыл, как дышать. Да и не только он: все, кто находился в этом помещении, будто бы по мановению волшебной палочки замерли, а в воздухе повисла гробовая тишина. Где-то гулко тикали часы (Штефана до зубовного скрежета раздражал этот звук, и именно поэтому в его доме вы никогда не найдете механических часов, только электронные), ветер судорожно бился в закрытые окна. Кто-то едва слышно охнул, кто-то сжал зубы, а настоятель гимназии молча перекрестился, зажмурившись. Ведь все знали какой он, Штефан Лихтгештальт. Однажды кто-то пытался пошутить, что фамилия его выдуманная, но больше этого шутника почему-то никто не видел. Разумеется, в фамилии Лихтгештальт, переводящейся с его родного языка как «Светлый Лик» и впрямь было мало чего натурального, но… Пусть это останется загадкой на долгое и продолжительное время. Поговаривали так же, что в святом отце не осталось ничего святого, а лишь одна черствость, жесткость и жестокость. Разъедающая душу фанатичная преданность своему делу, шовинизм и ненависть к женщинам. Буквально в каждой из них Штефан видел отменную грешницу и, будь сейчас время святой инквизиции, непременно бы сжег. Для кого-то, напротив, он был праведным и святым, чуть ли не иконой служения, а для кого-то едва ли не самим Дьяволом, прожигающим насквозь своим тяжелым и цепким взглядом. Одно можно сказать точно: равнодушных к отцу Штефану людей просто не существовало. С тяжелым вздохом он выпрямился и, все так же недовольно хмурясь, взъерошил свои короткие темные волосы. - Отец Вильгельм, - громко, четко, отрывисто, словно удары кнута, - принесите мне личное дело этого студента и проводите его в кабинет, - сердце парнишки, должно быть, ушло в пятки, но надлежащий эффект был произведен. Мысленно все уже наверняка попрощались с Кассиэлем, пока отец Вильгельм быстро уводил его в кабинет директора, а герр Лихгештальт неторопливо шел следом. Мальчик допустил непозволительную ошибку ведь, в общении с представителями духовенства, порой молчание каралось куда больше дерзости. И вот они уже сидят друг напротив друга, в гордом одиночестве и звенящей, давящей тишине. Смертельно бледный Кассиэль рассматривает носки своих ботинок, а отец Штефан лениво перелистывает страницы тонкой папки, то и дело поднимая взгляд да усмехаясь краешком губ. Не перебор ли? Где-то на задворках сознания трепыхалась совесть, как-то лениво борясь со здравым смыслом. И вот зачем? Зачем было так запугивать мальчишку, устраивать весь этот цирк? И без того видно, что паренек был просто идеальным кандидатом: скромный, молчаливый, очень послушный и добрый. Такой уж точно не станет задавать лишних вопросов или, упаси Боже, дерзить в ответ. Так в чем же дело? Остался последний пункт. Надо убедиться, что никто не станет его искать… - Что ж, Кассиэль, - после продолжительной паузы начал священник, резко встав со своего места, - я вижу, что ты прилежно учишься и очень хорошо разбираешься практически во всех предметах. Чем ты любишь заниматься в свободное время, помимо, - он ехидно усмехнулся, - увлечения поэзией? - Я люблю рисовать, сэр… - Герр, - махнув рукой, поправил его Штефан, - рисовать? Это очень интересно. Ты пишешь картины или просто оставляешь заметки на полях? – он подошел ближе, внимательно смотря на парнишку сверху вниз, удовлетворенно отмечая, что за ними действительно никто не подглядывает, как он и просил. Что вы, ведь все прекрасно знают, зачем взрослые священники берут к себе в услужение подобных мальчишек… это выгодно для обеих сторон. К тому же, служить такому высокопоставленному и уважаемому человеку как герр Лихтгештальт – большая честь. Пусть многое и останется за кадром. - Я… По-разному, сэр…Герр, - поспешно исправился Кассиэль, от волнения едва ли не до крови искусав губы. - Молодец, - Штефан положил ладонь ему на макушку и потрепал по волосам, - может, покажешь? – секунда – и вот уже опускается перед мальчишкой на одно колено, чуть сильнее сжимая его волосы и легонько отводя голову назад. Юноша слишком стеснительный, может хоть так он наконец посмотрит в его глаза? Однако же это стеснение его ничуть не портит, напротив. Румянец трогает побледневшие щеки, дыхание замирает и окончательно сбивается, а зрачки светлых глаз моментально расширяются. Он до одури боится Штефана. Еще чуть-чуть, не дай Бог и в обморок грохнется. - Пожалуй, на сегодня хватит, Кассиэль. У тебя красивое имя, - он резко встанет и, отворачиваясь, подходит ко столу. - Свободен. Позови мне кого-нибудь еще… Неважно, кого. И, пока тот срывается с места и пулей летит к выходу, Штефан удовлетворенно выдыхает, закусывая нижнюю губу. Разумеется, неважно. Ведь он уже сделал свой выбор.