Верлибровое либидо

Когда мои признания снова проходят цензуру, и всё на части, одна Ваша, вторая — сама не своя, когда пропасть солнца любви в волосах, и любовь на волоске от любви и до, — когда зазубрины в небесной глади и воронки светил намекают на свою реалистичность сюр- — и меняют свой дискурс, допивая в жару мета-тёплое пиво, моё априори вины, — когда я вспоминаю вафельные эпитафии и мастерю бордельные колыбели, капители, венцы безбрачия, — когда в прачечную сношу мыло вместо верёвки, — когда трижды утробные петушиные звуки приказывают выключить глаза, — когда зубы крошатся от сухарей и желания жить без стыда за свою не-голливудскую или за архетипную глупость, — когда тире открывает вхождение времени в минус, — когда наступает дефис, и много-каратной железной краткостью он давит собой на слезные железы, а потом долго рвёт глазами, виной, вином Трубецкого, — когда падаю со скалы и лежу среди неба, смеюсь стрекозами, когда просится свет войти в размягчённый зрачок и раздавленный мозг, генератор «простите (,) любовь», не знающий запятых, когда я продаю свою душу и монеты ресницами насквозь раскусываю, когда облитые горечью хрипящие звёзды, песочницы тех, кому далеко за шесть, желания уродуют, выплёвывая сторицей дикости и возвращаются чёрным молоком своего пути в тихие гавани Шопенгауэра, когда я стаскиваю у Вас метафору реки абсолютной любви и её тот час же бесчещу, — когда в закат кричу раздвинутыми чувствами, — тогда, пока Вы не смотрите, я целую в телефонную трубку, в вечность, в сон.