Богомолец

      Моль боится лишний раз трепыхнуться, ощущая движение звериных мускулов под кожей, частый пульс и такой новый запах. Он ждёт, что будет: ни хорошего, ни плохого, просто что-то запланированное свыше. Понимает, что жизнь уже потекла другим руслом, унося его за собой сильным уверенным течением. Вот только теперь Моли не дадут пойти на дно и не позволят забыть о себе. Только и нужно — пережить этот день и остаться в живых. Их ждёт счастливая девятая жизнь. Их с Лукой! Раздумья прерывает громогласный вопль и треск:       — Вот ты мне и попался, ублюдский кошак!!! Конец тебе! — огромный волосатый Абрамов снова поднимает ракетку, после первого удара она издаёт жуткий звук, но не раскалывается. Котяра отпрыгивает и дыбится, готовясь к новой атаке.       Паха — крупный сильный хищный жук с волчьим характером. Жужелицы способны убить тарантула, мелких лягух и ящериц, кто не знал. Эти жуки быстрые и вечно голодные. Паха сейчас не просто голоден, ему хочется убивать — много и монотонно, грызть глотки, отрывать башки, высасывать сладкие внутренности и соки. Он знал, что Шаталова доиграется, но верил, что сытая жизнь в Усадьбе ещё продлится. Осознание накрывает тапкой: даже хищники живут по правилам, а кто упирается рогом в землю, получают под дых, переворачиваясь кверху лапами. Шаталова сбежала, в Усадьбе множество укромных мест для паучихи. Она нужна живой для суда. Но Паха знает ещё одно: Корина, скорее, сдохнет, чем даст себя поймать. Терять нечего. Человеческие ништяки имеют вес и ценность до поры. Власть, влияние, деньги гроша ломаного не стоят сейчас, когда, щëлкая жвалами, ты позорно сбегаешь в тёмную щель. Жук знает и куда побежит бешеная разъярённая Чёрная вдова. Ему надо дождаться Хозяйку и пересидеть облаву. Чисто волчьи инстинкты подсказывают спасаться одному, но собачья привязанность воет и царапает нутро. Паха и себя ненавидит и эту ядовитую суку, из-за которой стал опасно слабее в двух местах. Её хочет член, её нельзя вытравить из бесполезного мышечного мешка.       Кот появляется неожиданно. Усатое отродье шляется по Усадьбе, как у себя дома. Ярость полыхает, точно плеснули бензином на угли, ослепляет. Он же своими руками принёс эту скотобазину в дом! Блохастая терапия такая необходимая для Лоры. Словно всех на хрен зомбировали. И всё пошло наперекосяк. Кот каким-то образом стоял за всеми последними пиздецовыми событиями в Усадьбе. Паха почти в этом уверен. И сейчас самое время покончить со «спецагентом». Хочешь сделать — делай сразу. Жук прёт в атаку. Кот с угрожающим шипением и утробным воем уворачивается от ракетки, оберегая лапы и голову, но в какой-то момент у Пахи получается цепануть зверюгу по хребту. Кот прижимает уши, подбирается и неожиданно нападает, прыгнув на голого мужика со всеми зубами и когтями в комплекте. Абрамов взвывает, хочет схватить вражину за горло, но кот ловко отскакивает, унося на лезвиях ошмётки плоти человека — подрал и искусал жестоко — глубоко, вспоров до вен, окровавив и наполнив болью.       — Тварина ты адская! — Абрамов швыряет обломки ракетки в кота, со звериным оскалом наслаждаясь точным попаданием в цель. Следующее, что попадается под руку — металлическая клюшка для гольфа — смертельное оружие в безжалостных руках.       — Не мечись, скотик! Тогда снесу башку с одного удара, и мучиться не придётся! — Паха, замахиваясь, уже считает каждую сломанную косточку кота. Зверь группируется для второго прыжка. Абрамов осознаёт за пеленой ярости, что если промажет, кот доберётся до горла. Неожиданно вспыхивает свет, белый и яркий, успокаивающий.       — Моль?! — Паха едва успевает остановить руку. Дурной мотылёк встаёт между ним и жертвой без тени страха в глазах.       — Павел Сергеевич, не трогайте! По-хорошему. Это мой кот! И его последняя жизнь — моя.       — Нет мозгов — считай калека! — рычит Абрамов. — Твой кот? Ну, готовься хоронить…       — Сначала меня, — Моль пристально смотрит в глаза Жуку. — Вот только придётся повозиться. Я почти не чувствую боли.       Абрамов усмехается. Видал он таких типков, которым нечего было терять. Они спокойно шли на нож — жутковато и отрешённо. Но в Моли появилось что-то интересное, возбуждающее, жаль, что… так недолго можно будет поиграть. Паха резко взмахивает и бьёт. Над головой Мотылька внезапно появившаяся рука перехватывает клюшку.       — Фока-а-а-а — на все руки дока-а-а-а! — тянет Жук. — Не выдержал, чистильщик? Шлюшонка своего спасаешь?       Лука молчит, на виске бьётся вена, Моль улыбается, как тихий городской сумасшедший. Кот! Злющий котяра, выбивший из его руки наркоту! Лука…       Кот уже задвигает Тимку за свою спину. Паха очень мощный, но высокий и широкоплечий Лука кажется массивнее и тяжелее.       Обмениваются сильными ударами уже на втором выдохе. Они звучат ярко и хлёстко. Тимка смотрит завороженно: словно сошлись два титана, и земля содрогнулась. Так дрались, наверное, первобытные люди без брони и ножей, понимая, что исход один — не каждый победитель милостив. Кто-то яростнее и… теряющий больше!       — Лука! Осторожно! — Тимоха знает силу и ярость Жука. Мужики крушат друг друга, как будто вымещают всё, что накопилось внутри и переполнило чашу терпения. Только цели разные: один хочет убить, а второй — остановить. Павел идёт тараном и, наконец, ему удаётся пробить, подсечь и свалить Луку. Подмигивает ещё больше потерявшему цвет Тимке:       — Пизда твоему ёбарю-террористу! — на минуту позволив себе возликовать и расслабиться, Кот вскакивает львом, сбрасывая с себя мощного мужика, как клеща. Паха снова прёт в лобовую, но ловит сильный удар в лицо, теряет равновесие и отступает на несколько шагов, чтобы прийти в себя… Резкая боль-укол между пальцами ноги подогревает ярость до точки кипения, разливается. Следующий удар Кота приходится в тяжёлую челюсть. Паха давно так солидно не дрался в своей весовой категории, потерял хватку от сытой жизни, где бить приходилось покорных слуг и испуганных жертв. Когда в глазах темнеет — в мозгу просветляется.       Глядя, как рухнул Абрамов, Лука встряхивает кистью отбитой левой руки. Тимка быстро обходит, хватает за голову и тянет в поцелуй, глубокий и отчаянный. Целует, пока не отбирает весь воздух и исколотые о щетину губы не начинают покалывать.       — Почему так долго не обращался?! — Моль почти выкрикивает в прищуренные глаза.       — Тянул время. Не хотел обозначать себя. Но пришлось… После твоего эпичного появления! И, главное, как сказал, чертёнок: «Его последняя жизнь — моя!» А осилишь?       Тимка аж кулаки сжимает даже от добродушной насмешки.       — А сам не понял? Ты — мой кот.       — Баб Маш проболталась? — хмурится мужик.       — У меня что, ушей нет? — бурчит парень. Лука достаёт из ящика с полотенцами парочку побольше. — А что за погром происходит в Усадьбе?       — Облава на Шаталову, кончились её грязные игры. Она кучу людей извела, теперь у нас есть на руках тому доказательства.       — У кого это у вас? — Тимка поправляет полотенце на бёдрах и почему-то оглядывается. — Кто ты всё-таки?       — Фока — на все руки дока. Чистильщик бассейнов, электрик и немного кот.       — Мне хватит! — Молька улыбается. — На всю жизнь! Главное, не рискуй больше. Вон, и Баб Маш просила…       У Луки дёргается глаз, потом бровь, потом ус, если бы он был. Он вдруг настораживается и начинает рассматривать лежащего в отключке Павла, потом принюхивается как будто по-звериному.       — Идём отсюда! — резко приказывает и, схватив Тимку за руку, быстро уводит из помещения не объясняя.       Сначала Корина не поверила ни глазам, ни ушам. Но не в Пашином стиле было так прикалываться. Его хриплый крик прозвучал как выстрел. Всё бросать и бежать. Корина от досады прикусила губу: её останавливали, как разогнавшийся локомотив. Летели к чертям и нереально крутой выигрыш, и планы на финальную оргию… Жизнь потускнела за секунду до того, как Шаталова превратилась в чёрного грациозного паука. Однажды, крепко напившись, она вывела очень дельную теорию: тот, кто носит на себе алые песочные часы — управляет не только своим временем. Поймать Шаталову, чтобы упечь в инсектарий — кишка тонка! Деньги — дым, она раскурит новую сигарету и заработает много больше, чем так досадно потеряла. Сейчас нужен Жук! Корина сама удивилась такой необходимости. Грубый мужлан, всегда следующий в списке жертв… но почему-то до сих пор живой! Бредятина! Она его однажды убьёт! Корина всех однажды убьёт!       По системе вентиляции, когда она отключена, передвигаться быстро и безопасно. Паша — грубый, злой, но проверенный пёс. Не верный, а именно проверенный! Корина на его счёт не особенно заблуждалась: Абрамов использовал её влияние и деньги, сам роскошно жил в Усадьбе. Продал бы Жук Хозяйку? Корину такие мелочи не заботили. Если бы она постоянно оглядывалась, не предаёт ли её каждую минуту какой-либо мужик, Шаталова бы точно не добилась всего. В инсектомире всё решают Королевы. Бернгардовка свою внезапно потеряла. Корине пришлось хорошо постараться, чтобы выудить информацию о Марии Антовне Королёвой, непонятного года рождения. Для Шаталовой она была такой же Баб Машей, потерявшей сыновей при странных обстоятельствах и ставшей бессменной бабушкой всех шалопаев Бернгардовки. На самом деле она и была Королевой, которая внезапно сняла корону и словно самоустранилась от обязанностей. И Корина подхватила: самка с мощной энергетикой и зовом. Неважно, пчела, муравей или паучиха-каракурт… Бернгардовка стала её «тихим местом», обителью зла и полем для игр. В больших городах только кажется, что затеряться легко. Там много скучающих глаз и ушей, много законов и чужих правил. В местечках, подобно этому, люди больше беспокоятся о том, что соседи скажут, и будут усердно копаться в садиках и белить фасады домов. Корина хорошо платила, помогала местным благоустроить простую и бесхитростную жизнь, выбрав верное решение быть внимательной к первостепенным нуждам людей.       Нину Пырочкину Шаталова вычислила сразу. При её появлении парни стихали, мужики приосанивались, как бравые гусары, чувствуя просыпающуюся силу новой Королевы муравьёв. Баб Маша словно пребывала в небытии. Никто не мешал Корине поломать соперницу в ростке. Почти получилось! Кто знал, что муравьи такие сплочённые, молчаливые, заточенные на порядке и труде бессребреники.       Только подумала, а от стены уже отделяется серая тень и двигается к торопящейся Паучихе. Муравьи! И не один, а не меньше сотни… двух сотен… или трёх. Откуда в Бернгардовке столько?! Она всё это время жила в Муравейнике?       Маленькие чёрные солдаты начинают окружать. Миллионновековая память защищать свой дом работает бесперебойно. Каракурт крупнее обычного садового муравья. Они, в отличие от рыжих лесных собратьев, неагрессивны и ведомы, увязая в домашних хлопотах и заботах. Но когда муравьёв так много, надо уносить ноги с поляны.       Вперёд выходит огромная Муравьиха. Шаталова становится в угрожающую позу, подняв четыре пары ног в форме гребня. Королева Муравьёв выглядит уверенно и внушительно. Шаталову изгоняют! В противном случае — намереваются лишить жизни. Паучиха сейчас чувствует это слишком явно. Мария вернулась, более того, она вспомнила обязанности Истинной. Даже в беззвучном режиме такой ультиматум слышен оглушающе. Шаталова замирает. Ей не хватит яда на всю разгневанную колонию муравьёв во главе с… Королева Мать трогает усиками нескольких насекомых рядом с собой, они расступаются, пропуская вперёд вторую самку, совсем молодую, крылатую, готовую к полёту и новому титулу. Нина пробудилась, чтобы возродить Бернгардовку. Место, где с давних времён инсектооборотни могли спокойно переждать грозы больших городов. Паучиха шипит и бросается в бега, но теперь муравьи преследуют её по пятам, как погонщики, направляя по ведомому лишь им маршруту. Корина едва не дымится от ярости от такого унижения. Она вернётся! И эти трудоголики жестоко пожалеют, что восстали против Хозяйки Усадьбы!       Вот и нужная подсобка — условное место. Она даже слышит голос Пахи, как всегда, с кем-то грызущегося… Какого чёрта он человек?!       Корина, потеряв контроль, устремляется к Абрамову, по дороге вляпываясь в несколько смолянистых капель с сильным химическим запахом. Так глупо не заметить ловушку! Голова кружится, всё плывёт перед пучком глаз, даже тонкие длинные ноги начинают заплетаться. Соберись, тряпка! Мало ли, в какое дерьмо тебе ещё придётся попасть! Ты — настоящая Королева! Надо лишь выбраться из ловушки и всем показать, как жестоко возвращают себе престол Паучихи.       Сейчас она прикажет Паше, он возьмёт распылитель с нужным средством, и бунтари подохнут в крошечных убогих проклятых телах. Потом Корина сделает один звонок… Всего один. Большой человек в очень нужном месте занимает важный пост, он спит и видит алый желанный и желающий рот Шаталовой. Тлиная сущность!       Немного времени, и все выжившие будут наказаны!       Старую Муравьиху, эту недотраханную коммунистку, она уничтожит лично, а Нину… пустит по кругу о-о-очень уважаемых людей. Там пробы будет негде ставить! А ещё…       Сверху падает небо.       Корину давит, изламывает, но с последним криком досады она успевает вонзить в твердь хелицеры и впрыснуть свой самый жгучий и выдержанный яд. Никогда не боялась умереть, вот и вляпалась в смерть, как в величайшее дерьмо всей своей жизни. Небо… тоже… скорее всего… мужик — большой… грубый… волосатый… жук. Животное… Навозник…       Её сжимает предсмертная судорога. В расфокусированном проёме затухающих глазниц Корина видит Абрамова. Нет! Только не это. Её раздавило небо, а не оступившийся сукан… Просто пиздец… если…       Холодно. Адски холодно. Почему утекают силы?       Какого чёрта?! Свободна? Отдохнёт? Никаких букашек больше… И… людишек. Не устала! Тысячу лет в седле и только вошла во вкус!       Мимо быстро проходят две пары ног. И правильно… вон из её последнего… тихого места…       Павел открывает глаза. Пытается продышаться и неожиданно обливается ведром пота. В горле распирает, внутри всё сипит и клокочет. Воздуха не хватает на полноценный вдох. Жук садится и судорожно сглатывает. От левой стопы по всей ноге и выше растекаются болезненные мышечные спазмы. Его внезапно и мучительно вырывает. В глазах темнеет.       — Что со мной? Траванули?! Кто, когда… — голос сиплый. Затем пронзает боль за брюшиной. Абрамов снова умывается собственным потом. Дыхание срывается, сбивается сердечный ритм, навязчивая тревога сжимает виски.       Где Корина? Где эта сука? Сбежала?! Паха не был балластом. Это он всегда приходил на помощь Хозяйке, откачивал её, прибирал за ней жмуриков… единственный, кто был рядом по каждому зову, пачкая руки, чтобы Корина сверкала. А сверкала ли? Последнее время выгорала, выглядела измазанной своим лоском и вшивым достатком! Паху от всех Коринкиных гостей тошнило. Паху тошнит… Ломаясь пополам, мужик пытается встать, яд блуждает в крови, сгущает её и убивает огромное сильное тело. Мелькает шальная мысль: ну вот и конец этому проклятью… И тут же протест: а какого хрена умирать ему?! Есть хорошие накопления на карте, Корина не забывала платить — Абрамов уедет из этой дыры, откроет бизнес, подомнёт под себя группу мягкотелых обязательных трудяг — он многому научился у Шаталовой, теперь можно и самому в боссы.       С уголка губ течёт слюна. Во рту сладит. Горло опухает окончательно, а сердце в груди не может решить, колошматиться или отключиться. Паха заваливается на бок, скатываясь ближе к выходу. Подползти, позвать… Должны прийти… Он не сдохнет, как пёс, сожравший с голодухи порченый кусок. Он, бля, тут всех в Усадьбе строил и имел! Стрёмно как-то, но придётся позвать на помощь! Сейчас…       — Ах-хр-р. Ш-ш-ш…       Человеку плохо! Паху кривит гримасой: какому на хер человеку! Настоящему зверю! Вряд ли человечки поймут, как это каждый день просыпаться с мыслью, что ты проклят, что ты — ничтожество, мелкая, бегущая по земле гнусь.       В какой-то момент расплывающийся взгляд фокусируется и набирает резкость. Рядом на полу скукоженное раздавленное тельце чёрного паука. Чуть дёргается одна из лапок. Агония накрывает. Вот на какой гвоздь наступил Паха…       — С-с-с-сука. Так… это т-т-ты укусила… Забрала с-с-с-с с-с-собой, — Жук скалится, перебарывая жесточайшую судорогу. — Не думал, что не осилю твой яд, с-сука… — он накрывает ладонью останки некогда могущественной Хозяйки Усадьбы, хочет размазать окончательно, растереть до мокрого следа на полу… но вдруг замирает.       — Тебе же страшно одной. Да? — Абрамов уже не различает своего состояния. Смутно понимает, что реакция на яд каракурта странная. Она ни разу его не кусала… — Ты — психованная сука и… у меня на тебя аллергия.       Он ещё раз затрясся, обливаясь потом, перетерпел резкую боль в животе и перекинулся. Крупной жужелице удаётся доползти до трупика паучихи. Скорее всего, никто не заметит двух дохлых насекомых на полу, по ним не раз ещё пройдут ноги, пока, прилипнув к чьей-то подошве, два пропащих существа не разнесутся на мелкие ошмётки по усадьбе. Фил       Лора налетает на меня внезапно, хватает, ощупав, обнюхав, пристально рассмотрев, расстреляв глазами, точно возвращая доверие или материнское право, чёрт знает. В зелёных колдовских глазах малой точкой тает зрачок.       — Мам, кончай пугать! Пора снова в человеки, — слава богу она и отец одеты, а не сверкают наготой, как большинство оборотней в Усадьбе.       Мама дёргается, смахивая с ресниц морок.       — Ты нашёл Шаталову? — голос Лоры нехорошо скрипит. Голову паучихе она бы точно отъела не раздумывая…       — Её персонально — нет, а вот пленников из подвала мы с тренером освободили.       Мама сглатывает и поводит шеей — сложно избавиться от животных рефлексов. Она чувствует вокруг добычу, которая маскируется под людей. Ну и ладно, вон у кого-то мама — тигрица или крокодил, а у меня всего лишь маленький зелёный насекомый хищник.       — От тебя плохо пахнет, Фил!       — Не нравится — не ешь, — шучу я, неудачно, каюсь, но настроение хреновей некуда. Что-то вокруг поменялось. Как бы это объяснить без использования понятия «чуйка не-человека»? Как там у классика: пока в деревне живёт последний праведник, она стоит. Из Усадьбы что-то ушло, вынеслось сквозняками, вымелось словами. Я осматриваюсь, вдыхаю. Уверен, что в замешательстве не только я. Переглядываюсь с отцом: он напряжён, но не пережат, как Лора. Влад внимательно следит за женой.       — Что происходит? — мама инстинктивно поворачивает голову в сторону жилого крыла. Она не спрашивает нас, скорее, прислушивается к своим ощущениям.       Подходят Григорий и Золотая, держась за руки, одетые в спортивные костюмы, выглядят влюблёнными подростками на свидании в парном прикиде. Сказать мило — отхватить оплеуху. Необычно видеть такую романтику в подобной обстановке, но, видимо, им это нужно. Олимпийка на богатырской груди священника не застегнулась. Тоня перестала быть ослепительной. А мне она нравилась домашней, в платке на голове, сосредоточенно говорящей с огурцами. Не спрашивайте, откуда я это знаю… И ни за кем я не следил! Мимо проходил… пролетал… проползал.       Следом за святым спецназом подходит женщина, про которую язык бы отсох сказать «в возрасте». В расцвете лет. Неожиданно рядом с ней поблекли молодые Тоня и мама. Я и не знал, что так бывает. На меня удивительная женщина смотрит с улыбкой.       — Один из наших героев спорта и просто хороший человек Филипп Филатов? — она протягивает мне руку для пожатия.       — Мария Антоновна Королëва. Можно Баб Маша.       — Смеётесь? У вас же точно цифра после имени какая-то! — я целую кончики суховатых пальцев. — И никакой я не герой!       Мария Антоновна мой гусарский порыв явно оценила на высший балл, а на Григория посмотрела серьёзно.       — Ребята обшарят весь дом, сообщи спецгруппе. Просто надо подождать.       — А вы мне ничего не хотите сказать? — смотреть выразительно может и сам священник. — Зачем в Усадьбе столько муравьёв-солдат? В Бернгардовке столько и не было. Или были?       Баб Маша глядит задорно, по-комсомольски, а не по-королевски.       — Все, садовые и бернгардовкские, все мои. Не смотри так. Методы воздействия надо менять. Не верю я, Гриша, в нынешнее правосудие.       У меня невольно холодок ползёт по спине. Глаза взрослой женщины на мгновение становятся жестокими.       — Мария, вы готовите самосуд? — глухо спрашивает Григорий, а в воздухе всё будто звенит. Женщина вздëргивает подбородок.       — Все мы, полковник, под одним Богом ходим. Я ни одной души не загубила, и людям своим не велела и не велю. Так-то. А что случилось, тому суждено было быть. Жила Корина Игоревна, плела паутину дурных дел. И здесь попыталась свои порядки установить. Стыдно мне, что я за скорбью своей такое проглядела.       Григорий голову опускает, тихо выдыхает.       — Судом над виновными мёртвых не воскресить, батюшка! — тон Баб Маша меняет, как королева перчатки.       — Раис Джибейд благополучно со свитой укатил на двух бэхах. Я бы их не отпускал. Пока Шаталову не найдут мёртвой или живой, поиски не прекратятся. Если помогает колония муравьев, то дела пойдут быстрее, — человек в чёрном камуфляже и балаклаве на лице подходит неслышно. — Разбираться и обвинять — не нам с вами! Будь моя воля, я бы пристрелил вас всех. И себя в финале.       Баба Маша медленно поворачивается к военному. Честно говоря, у нас у всех яйца подобрались. Даже у мамы и Тони. Я жду самого хлëсткого менторского тона и в конце алого обугленного следа. Но Мария удивляет снова. Голос тихий, строгий, словно учитель устал объяснять очевидное, но не сдался:       — Ненавидеть себя и весь мир — легко. Легко найти эти причины, особенно таким, как мы. Если считать себя проклятыми существами, жизнь невыносима, касатик. Но гораздо труднее себя принять таким, как создал Бог, понять своё место в мире и простить себя и непонимание окружающего мира. Его страх… Твой страх. Сильнее всего проклинаем себя мы сами. Не знал? Гриша, вон, к Богу пришёл с покаянием в сердце и сейчас молится за всех нас окаянных. У каждого, даже у меня, дурная мысль проскальзывала… Не думай, что учитель свят, хоть и носит крест, смотри на его колени: стёрты ли в молитве…       Я почему-то кидаю взгляд на колени Григория и Тони, надёжно прикрытые трениками. Что-то щёлкает внутри! А ведь я тоже долго шёл к самому себе. Сначала оборот, потом злость, что я не такой, как все, потом осознание, кто для меня Славка…       Щелчок!       Мой мир изменился второй раз, когда появился Комарик. Я, хищник по природе, прикипел, влюбился в того, кому определено было стать моей добычей. Мне предоставили выбор. Нам всем: Шаталовой, Абрамову, Марии Антовне, Григорию и Тоне, моим родителям — с самого начала был дан выбор: вызвериться или остаться людьми несмотря ни на что! Принять себя или проклясть.       — Славка! Где он? — меня накрывает тревога. Я внезапно вспоминаю, насколько мы оттолкнулись друг от друга, чтобы спастись. На какое-то время я отключил опцию «необходим как воздух», а сейчас начал отчаянно задыхаться. Григорий пристально смотрит на меня.       — Значит, всё серьёзно? А сдюжишь?       — Что ж вы так в нас не верите, старшие? — я стал очень серьёзным. Славка пережил не меньше моего морально и физически. И я помню каждое выражение его глаз.       Мария придвигается плечом, чтобы слышал только я, а не вся опергруппа и часть местных:       — Уж поверь, Слава пережил больше. Как биологу с огромным стажем поверь. Он уникальный комар с наличием обоих полов, поэтому и кусающий. Но благодаря тебе мальчишка метания прекратил.       — Эм… Мне надо волноваться? — по биологии у меня шестёрка с плюсом и от такой информации шерсть стала дыбом. — Мария Антоновна, я его люблю. И буду любить любым. Мне просто нужно знать, от чего его уберечь.       — Благодаря тебе наш Комарик стал сильнее. Беречь будете друг друга.       — Да ради Бога, но кто мне даст машину?! — ору я слишком внезапно. Григорий швыряет мне ключи от джипа, будто ждал и подготовился.       — Фил, документы на машину и удостоверение в бардачке. Покажешь, если остановят.       — Спасибо за доверие, отец!       — Привези мне сына, тогда и поглядим!       — Куда катится этот мир? — ворчит Шефнер, закуривая в сторонке. — Мужики с мужиками сходятся, а я спокоен.       К нему подплывает королевой Мария.       — Биология — страшная сила. А вы бы, Артур Денисович, перебирались тренерствовать к нам в Бернгардовку? Большие города, как большие муравейники, в них теряешься. Здесь мы друг друга знаем в лицо.       — В тихом месте черти самые страшные, — Шефнер играет бровями. — Вот вы говорите, в лицо всех знаете, а монстра проглядели. Нехорошо! У меня клуб в Питере, и перспективные ребята, которых я не брошу. Лучше вы своих мурашей ко мне отправляйте — пригляжу как за родными. И Филиппа вы в ближайшие пять лет не получите. Надо Конде и британскому Рыжему рыло в официальных масштабах начистить, а не на частном проплаченном ринге. Филатов — настоящий думающий боец, и прятать его в карман я не собираюсь!       Я в машину запрыгиваю, а следом за мной — мама с папой. У Лоры глаза горят, как у фанатки, которую привезли на рок-концерт знаменитой группы. Даже не стал их отговаривать, понял — бесполезно. Слишком долго мы не могли просто взяться за руки. Выруливая с грунтовки на трассу, набираю Григория.       — Как узнать, куда движутся машины арабов?       — Перезвоню, но скорее всего, в аэропорт! — отче немногословен. — Лобовое не планируй, нам международный конфликт не по карману, — я пересчитал все нахмуренные складки на его переносице и лбу.       Раис прямо из «бэхи» заказал частный джет из Пулково. Его свита поредела, но Скорпион собирался увезти бонусом то, что никто не собирался отдавать. Я злился. На себя, на Славку, на нас… Что мы затянули конспирацию, и я проворонил тот момент невозврата. Джибейд что-то плохое сделал со Славой, и сейчас вся надежда была на щелчок.       — Мам, если его увезут, я лечу следующим рейсом! — стоя в пробке, скрежещу зубами и проклинаю вездеходность «бэх».       В аэропорт вбегаем, безбожно опаздывая. На нас косятся, а мы косим под олимпийскую сборную. Шаталова понтов ради заказала такие спортивные костюмы. Но, видимо, партия шла не меньше пятидесяти комплектов.       Раис смотрит на часы и хмурится. Жаль, что он не может ускорить время в этой стране. Двадцать минут тянутся невыносимо долго, а на посадку не приглашают. Сумая сверлит тёмным немигающим взглядом стену, не имея права голоса, мужчины подавленно молчат. Все знают, что произошло немыслимое. Они потеряли двух бойцов: Блоха просто исчез, а Сахиба раис приказал бросить.       — Слави́к, тебе надо торопиться! — говорит, нет, приказывает Джибейд. — Мы скоро пройдём в самолёт.       — Я бы хотел отговорить вас от опрометчивого шага, многоуважаемый раис! — парень не выглядит флегматичным и опустошённым, как в зале во время боя. И его арабский стал очень хорош.       — О чëм ты, азизи — Джибейд приподнимает бровь. — Молчание и покорность идут тебе намного больше.       — Не слишком ли опрометчиво пытаться вывезти Шаталову из России, когда ей предъявлено столько обвинений? Или вы больше не собираетесь иметь никаких дел в этой стране?       — Что за бред?! Я бы никогда не забрал с собой эту дурную бабу! Пусть её ловят и судят. Меня с Шаталовой ничего не связывает, кроме приглашения в её Усадьбу для проведения дружеских спаррингов наших бойцов. Я открыто не одобрял её поведение и бизнес-приёмы. А теперь, сделай милость, не тяни время, я не привык повторять дважды, поэтому цени моё «особое» отношение, мальчик. У меня есть безопасный контейнер, где тебе будет комфортно весь полёт.       Славик внезапно наклоняет голову набок.       — А с чего вы решили, уважаемый, что я лечу с вами? Мне поручили убедиться, что Корины Игоревны нет в складках ваших одежд. И я убедился, что вам сто процентов наплевать на её судьбу. Счастливого пути!       — Слави́к, ты сейчас совершаешь роковую ошибку, так разочаровывая меня на людях, — голос Джибейда становится зловеще тихим.       — Мне жаль, но не всегда получаешь всё, что хочется! — Славка смотрит на призывно загоревшийся зелёным GATE.       — Комаров! Назад! — я уже в нескольких метрах от белых балахонов. От нас и там и тут шарахаются пассажиры.       — Славка, я тебе не разрешаю никуда лететь!!!       — Ну, слава Богу, тогда не полечу, только не пригорай, — его глаза лучатся, губы улыбаются, его никто не пытается удержать. Кроме меня. Я-то хватаю за руку и дёргаю на себя, обнимая и вжимаясь всем телом. Вспоминая, какой он охуенно высокий и костлявый и какой мой. Пользуясь всеобщим параличом с арабской стороны, Лора бесстрашно подходит к напряжённой Сумае. Женщины переглядываются.       — Ни одна мать не должна отказываться от своего ребёнка! — Лора протягивает арабке коробку. Где её прятала, уму непостижимо. И блин, я сразу понимаю, кого она туда упаковала. Надеюсь, с головой и жалом… Насурьмлённые глаза Сумаи затягивает пеленой слëз. На раиса Джибейда страшно смотреть, он готовится ударить женщину по руке, чтобы выбить коробку, но сухой, как ветка, судья встаёт между ними. Разбираться с повинными вассалами положено в своём доме без нескольких сотен свидетелей.       — Не думаю, что вы будете счастливы долго. От счастья тоже внезапно умирают, букашки, — неожиданно спокойно произносит Скорпион. — Я потратил своё время на тебя, а оно бесценно. Что если я однажды попрошу его вернуть?       — Однажды мы все умрём, и да, у нас разные по цене часовые пояса, — Славка меня обнимает крепче, словно хочет сильнее убедиться, что это, наконец, не сон. — Проходите на рейс, уважаемый. Как же здорово, что без вас самолёт не улетит.       Я тяну Комарова за собой, срывая замечательный дубль прощания с Джибейдом. Уверен: он сжал барсетку так, что смуглые пальцы побелели, а крокодилья кожа расплакалась. Но потом араб усмехнулся, будто выдохнул. Новых интересных игрушек для коллекции полно по всему миру. А сколько он на нас повесил проклятий, только отец Григорий знает. Сейчас меня больше волнует один долговязый культуролог.       — Славка, ты нахера так далеко зашёл?! Я ж не настолько накосячил, чтобы…       Комаров заталкивает меня за колонну и там впивается в губы, как пиявка.       А я первым хотел!!! Можно сказать, в красках представил…       — Бать, мы в питерскую квартиру на такси, а вы… придумайте сами, куда вы, — нас сзади восторженно обсвистывают, надеюсь, меня никто не узнал. Не такая я важная пока птица. Пока. Уж больно глаз у Шефнера горел.       Мы идём по Пулково быстрым шагом. Делаем вид, что засматриваемся на яркую рекламу и зазывающие витрины, но это всё лишь для того, чтобы лишний раз налететь друг на друга, незаметно облапать, подержать за руки, обнять за плечи и снова отскочить, как магниты, с дурной счастливой улыбкой. Каждое столкновение как микроудар током, сладкое напряжение в паху, и гладкий пол под ногами превращается во взлётную полосу. Мы. Столько. Всего. Вынесли. Справился бы я, если бы не надеялся, что получу сейчас этот торопливый пробег по аэропорту прямо на выход? Мне кажется, мы напоминаем птиц, которые рвутся попробовать крылья. Непривычно ощущать себя не букашкой, а именно птицей, словно сделан ещё один важный шаг!       — Молодые люди, такси нужно?! — нас пытаются поймать, как двух дельфинов, в сети с трёх сторон.       — Оплата переводом! — Славка поднимает сотовый, отсекая лишних водителей. Нам машет самый молодой и продвинутый.       — Надеюсь, за вами не гонится полиция? — он скалит зубы. — А то будет стоить дороже.       Едем в классической позе «типа мы не пара» — так что между нами спокойно усядется ещё один человек. Каждый смотрит в своё окно и палится, счастливо улыбаясь. Губы сами собой выдают лёгкую красивую эмоцию. Бесконтрольно. Хочется соприкоснуться со Славкой всей поверхностью кожи, осмотреть, огладить, обцеловать, взбудоражив все волоски на теле. Чем больше стараюсь не думать о нежностях, тем сильнее накрывает. Хочу просто взять его за руку, сплести пальцы и представить, что держим общее и дорогое. Со Славкой я начал думать красиво и романтично. Рад за всех тех, у кого получилось в этой жизни с девушками — это достойно и будет вознаграждено новой жизнью. У меня же теперь есть Славка и цель. Быть человеком! Никто не отменял полнолуние и жажду, но это будет легче пережить, зная, что тебя любят любым.       Комаров зевает. Конечно, почти одиннадцать вечера. И мы ещё не знаем новости из Усадьбы, но на душе мне спокойно. Славке начинают приходить сообщения, а он краснеет читая. Низко опускает голову, так что волосы закрывают розовеющие скулы.       — Что там? — прижимаюсь к Комарову плечом, бесцеремонно смотря переписку. — Чего замер? Пиши как есть! Арабы улетели, а Фил меня спас, теперь едем спать.       — Так и писать? — он поворачивает голову. — Едем спать?       Блин, да он издевается!       До дома пара остановок и круглосуточный, в который бы неплохо заглянуть за пельменями, водой и хлебушком. Расплатившись с таксистом, выпрыгиваем в тёплую полночь. Прохлада не ощущается, потому что тела нагреты возбуждением на градус. Оглядевшись, пихаю Славку в темноту небольшой арки и там беру на два часа вперёд: ласками и поцелуями. Едва не кончаем, мучительно прерывая подступивший оргазм. Славка морщится, я рычу, Бог закуривает… Знаю, Отец, тебе с нами непросто! Но когда кого-то создаёшь, появляется ответственность. Однажды, я надеюсь, не скоро, глядя мне в глаза, Ты скажешь, зачем появились мы. Не хочу осознать, что являюсь формой какого-то наказания души. Верю, что я — вот такая имеющая право быть форма жизни. Человек! Славка смотрит пристально, обнимает за плечи.       — Идём поскорее?       Чуть не пролетаем магаз. Немного усталая продавщица примечает наши шальные глаза и удивляется продуктовому набору.       — Пиво, сигареты? — она, видимо, думает, что хорошо знает людей.       — Мы спортсмены, тëть! — я набираю шоколадок с кассы. До жути сладкого захотелось. Энергии много сжёг!       Платит Славка, а мне нравится смотреть, как он сосредоточен простыми повседневными делами.       Выходим облизываясь. На парковке тихонько ворчит женщина. Её восьмилетний сын, раскинув руки, кружится под светом фонаря. Я толкаю Славку плечом.       — Клопом буду, если это не ночной мотылëк. А знаешь… Я после первого оборота… Нет, немного позднее… Порадовался, что не родился бабочкой. Тогда только в фигурное катание или балет.       — Я люблю балет. И вовсе не обязательно, что у бабочек, помимо лëгкого тела, лëгкий характер. Посмотри на моего отца.       Я усмехаюсь: грациозным Григория точно не обзовëшь. Бабочка-танк специального назначения.       — Я люблю, Комаров. Заявляю со всей ответственностью и надеюсь на долго и счастливо.       — Ну… И чем я могу помочь, если ты любишь комаров? — Славка подхватывает игру слов уже без смущения.       — Пообещай, что будешь рядом.       — А что, если… Ты никогда не думал, что, если примешь себя таким, инсектопроклятие спадëт?       — Дело в том, что я давно не считаю это каким-то наказанием, Слав. Мне даже нравится… охотиться, — лезу обниматься. — Блин, не помню, есть у меня презики…       — Романтика под корень!       Ржём.       Женщина запихивает в машину разгулявшегося сына. У него есть пока ощущение чуда внутри, есть детство, есть танец и странное влечение к свету. Главное, есть любящая семья.       Оборачиваясь, кричу:       — Расскажите ему пораньше! Чтобы не испугался и не улетел! И отдайте на танцы!       Славка, мой Богомолец, хватает за шею, краснеет, извиняется и тащит меня по ступенькам вверх. Женщина вдруг меняет выражение лица от испуганного к доверчивому. Своих чувствуешь подкоркой.       — Спасибо, ребята. С трёх лет танцует! Не останавливаясь.       — Человек по жизни Мотылёк? — мне хорошо и легко. За меня есть кому молиться, и я знаю, за кого буду просить.       Был чумовой день, но думаю, сегодня я закрыл очень много дверей, и распахнул одну. В свой мир.