Богомолец

      Я снова выхожу под обстрел глаз. Сахиб начинает атаковать, будто его включают на полную мощность. Я вспоминаю бой с котом в коробке вслепую. Вот реальный страх: противник не только крупнее в несколько раз, он — профессиональный охотник и убийца, как и я. Но при этом не друг, не брат, не сват — коту не нужно было меня учить, просто хотелось прикусить назойливую шебаршащуюся букашку. По сути, зверюге на меня было наплевать, как сейчас Сахибу. Я тогда не зассал и сейчас не сдам позиций. Стараюсь быть максимально спокойным и сосредоточенным, хотя до сих пор адреналин в крови догорает. Вот это было испытание! На примере кота в мешке… то есть в коробке, отец Григорий ясно дал понять, что никогда не знаешь, с кем столкнëшься на ринге. Голову надо сохранять ясной и думающей. Ни один соперник не озадачится, как бы тебя победить, не причинив сильного вреда. Глупо верить в спортивную честь каждого бойца. Ты должен выходить универсальным противником для всех: для Давида и Голиафа, для муравья и для скорпиона, для кота и для…       Теперь моя очередь смотреть через противника, демонстрируя, что не вижу его, что мне неинтересно. Когда в бою тебя недооценивают, когда смотрят с позиции сверху… Вот теперь я его вижу! Сахиб словно стал медленнее, перестал удивлять ритмом и тактикой, из его атак сошла непредсказуемость — я приобрёл новый скил! И научился этому у араба — как не рассмеяться?       Сахиб был таким не всегда. Он мог бы расти и развиваться методом проб и ошибок, получать затрещины и доползать до законно заработанного приза. Но, следуя закону одной лишь силы, стал монстром. А ещё потому, что никто не осадил и не научил проигрывать. Хотела Сумая сыну такую судьбу? Хрен знает, но сила — это её выбор. Наверное, поэтому, видя устрашающие перемены в сыне, она не попросила остановиться, а лишь торопила взросление. У матери была цель сделать Сахиба неуязвимым. Оплатить благосклонность Хозяина. Джибейду нужен был абсолютный победитель. Она не учла одного: взращивая бойца в клетке, создавая ему все условия для победы, нельзя научить быстрому анализу и импровизации. Ни одна программа или модель ситуации не переплюнет решения человеческого мозга! Человеком быть круто и это… Огромная ответственность!       Со стороны вижу себя: безбашенного, дурного, распробовавшего силу на вкус и решившего, что приручил её. Всё, что приобрёл до сегодняшнего момента — всё было при помощи людей, которых мне послали силы небесные, а иначе не назовёшь. А ещё благодаря любви и терпению родителей — они моё начало. Лора… Мама сейчас не совсем мама, а неистовая амазонка в эпицентре боя, но мы её вернём. Это больше, чем вера — она снова станет прежней Ларисой, когда я верну ей её мир.       На самом деле, это на бумаге мои мысли, наверное, выглядят красивым изложением, в голове они напоминают микровзрывы. Вспыхивают быстро и исчезают. Удар, уклон, анализ. Удар, удар, отскок, анализ, анализ, защита. К концу восьмого раунда мне… становится скучно. Я ждал от Сахиба уникальности, а не череду копий лучших атак легендарных бойцов. Ждал мастерства, а не болевых пробитий, рассчитанных на то, чтобы сломать волю бойца. Поэтому… не серчай, Шеф, так получилось. Провожу самую рядовую любимую атаку тренера. Прямо классика в цвете! А в конце тот болевой приём из самбо… Что-то меняется в равнодушных глазах скорпиона: а я знаю, мать его ощущает то же самое. Нечестно и сильнее — это разные вещи. Сейчас я крушу чьи-то гордыню и самоуверенность. Сомневаюсь, что это пойдёт на пользу, но я не собираюсь изменять своим принципам.       Краем глаза вижу влетающего в зал Паху. Абрамов похож на разъярённого быка, выпущенного на улицу. Только вот у нас далеко не Испания… Павел успевает рявкнуть какой-то код, явно адресованный Хозяйке, и позади возникают фигуры в чёрном тактическом камуфляже. Для розыгрыша слишком дорого заказывать такую массовку. Работу спецназа я видел только по телеку и в кино, но тут точно всё серьёзно! Абрамова бьют прикладом в спину, но он исчезает, не успев упасть. И не только он — Сахиба передо мной уже нет. По рингу бежит крупный чёрный скорпион.       — Госпожа Шаталова, мистер Гленн Блоссом, оборачиваться не в ваших интересах! Mr. Glenn Blossom, it's not in your best interest to transform! — знакомый голос, но мне некогда высматривать наших супергероев. Мир меняется, потому что я принимаю отчаянное решение остановить противника. На какой-то момент привычно лишаюсь всех чувств, а потом резко обостряюсь по всем граням ощущений. Сахиб ждёт меня у края ринга, а за канатами пронзает чёрными насурмлëнными глазами мать скорпионов, тянет ладонь, подзывая, бьёт по канвасу, почти впускает в него ногти от бессилия. Но сын, опьянённый адреналином и яростью, не слушается.       Большая часть гостей продолжают панический оборот. На кресла падают одежда, драгоценности и кредитки. Лишь раис сидит неподвижно, сохраняя царское достоинство. Его имя не назвали, Джибейд гость в этой стране и имеет полное право ничего не знать о преступлениях пригласившей его персоны. Беснование Сумаи около ринга вызывает лёгкую досаду. Сахиб должен был однажды вырасти и не подчиниться. Раис зовёт женщину резко, словно выстреливает ей между лопаток. Она не вздрагивает, лишь замирает.       — Позволь, господин! — цедит сквозь зубы, выдавливая отчаяние покорностью. — Я возьму его!       — Ко мне! Он закончит бой и, если Аллаху будет угодно, найдёт путь назад, — Джибейд поднимается из кресла, переглядывается с Тарантулом. Американец тоже не собирается удирать с позором, перебирая восемью лапами. Кларк Ньюман имеет несколько вопросов к Сколопендре, но скользкий партнёр словно испарился. К побегу Корины мужчины отнеслись с пониманием. Капустницу Шаталова даже отдалённо не напоминает, и от Усадьбы определëнно несёт мертвечиной.       Часом позже Лука просыпается от лёгкого тормошения за плечо. Над ним нависают двое, и этот «святой спецназ» уже откровенно напрягает.       — Мотылёк, зря разделся, ты не в моём вкусе, — ворчит чистильщик бассейнов, жмурясь и бесконтрольно широко зевая. — А вот Золотая могла бы мою рубашку не надевать…       Луке показывают увесистый кулак.       — Рота, подъём! У нас чрезвычайное положение. Есть доказательства и ордер на арест Шаталовой.       — Труп нашли? — Лука подскакивает на месте, слишком ловко для такого большого и сильного тела. — Где?       — Потом почитаешь протокол, лейтенант. Кстати, ещё расшифровали ДНК паутины. Теперь нужно действовать быстро и не дать Шаталовой ускользнуть в тёмную и сырую щель. С нами муравьи и несколько жуков. Отряд небольшой, но остановить чёртову Паучиху придётся своими силами.       — А разве спецназ в таком случае не положен? — Лука хмурится. — Чёрная Вдова — это не комарик. Укусит, и пиздец котëнку…       — Где ты увидел котёнка? — Тоня ловит отсверк в зеленоватых глазах Луки.       — Вы летите с Богом, а я в Усадьбу зайду, как и планировал, бой смотреть… — мужчина кидает взгляд на часы. Как бы удержать дома Тимку… По спинке кровати скользит рубашка. Лука молниеносно ловит и, резко смяв, бросает на подушку. Огонь-девка, Гришке и позавидуешь, и подумаешь.       В кухне гремит посуда.       — Ну-ка, подь сюды, касатик, обмозгуем! — строго и спокойно зовёт баб Маша.       Лука выходит осторожно, как нашкодивший кот. Сейчас простоватая пожилая женщина бабулькой не выглядит. В нужный момент Королева Муравьёв может быть убедительно величавой, даже часть лучистых морщинок подтягиваются, а под мешковатым платьем и фартуком обозначаются гранитные изгибы бёдер.       — Мария Антовна… Антоновна, чего вы так по-боевому руки в боки? — пробует пошутить Лука.       — Ты мне зубы не заговаривай, бродяга. А на чистоту говори: какая по счёту жизнь идёт? Молчишь? Дыбишься? А кто поломанного пацана привёл и обнадёжил? Я? Нет, милок, — ты. Вот и помни. Что девятую свою жизнь прожить должен для себя и… для него! — женщина указывает пальцем во двор, где деловито поливает помидоры Тимка. — Те двое ни разу не святые, и друг у друга как запасная пара рук и крыльев. А за тебя только ты, Луконюшка.       — Баб Маш! — рычит мужик. — Тимоху работой загрузи по самую макушку, чтоб за мной не увязался. А я дело сделаю и вернусь. Всегда же возвращаюсь.       — Я твои первые восемь раз не глядела! — Королева Муравьёв даже становится выше ростом, расправив плечи и подняв подборок. — Услышал меня? Целовал мальчишку? Поматросил?       — Не стыди, Мария Антоновна. При всём уважении, я всё ещё на службе, помнишь?       — Не много ли долгов Отечество выставило? Пора бы дать пожить по-человечески, — женщина сварливо поворачивается к старенькой газовой плите, снова теряя стать и осанку, умещая всю королевскую величавость в бабу Машу. — За Тимофеем присмотрю, а тебя жду живым, сынок. Нахоронилась я вдосталь… Не хочу больше!       Лука наклоняется и целует её в щёку. Даже Королева — прежде всего женщина, ждущая и обеспокоенная.       — Сказал — вернусь! Значит, так и будет.       Она отмахивается полотенцем и смотрит во след долгим мудрым взглядом. Лука уходит через чёрный ход.       Баб Маша решает напечь пирожков — самый верный способ успокоить нервы. Сама себе утвердила начинки: ожидаемо рис с рыбой, зелёный лук с яйцом и картошка. Крутанувшись на месте к тарахтящему холодильнику, женщина ойкает:       — Тимка, твою ж налево! Чего подкрался?! Мало мне одного бесшумного соседа, второй нарисовался.       — Куда он? — тревожно спрашивает Тимофей, мотнув головой в ту сторону, куда сквозанул Лука.       — Знаешь же. В Усадьбу. Бой смотреть. Без него ж никак!       — Вы волнуетесь. И с ним резко говорили, — Тима чуть наклоняет голову. — Расскажите.       — Вот востроухий! — устало ворчит баба Маша. — Что ты ещё слышал, кайся?       — Почти всё, — бурчит парень, — кроме начала. Почему вы его отговаривали идти в Усадьбу?       — Гиблое место. Один в поле не воин.       — А с кем Луке сражаться? Хотя… в паутине Шаталовой много марионеток! — Тимофей растирает лицо руками до красноты. — Я очень хорошо знаю дом и могу помочь.       — Он тебя пускать туда запретил. Нечего рисковать. Из тебя боец так себе, мальчик. Сиди и жди. — Баб Маша говорит будто бы нехотя, ровно и тихо. Но такой тон не помогает отговаривать, а лишь ещё больше затачивает.       — Вы сказали, что он будет совсем один! — упрямится Тима. — А так нельзя! Я пойду! Я мог сразу… но это неправильно. Вы же переживать будете.       — Эка невидаль. Будто бы в первый раз, — едва шевелит губами баба Маша. — Осторожно, мотылёк. Ты только осторожно.       Тимофей сначала бежит стремглав, наперерез всем узким улочкам, не сомневаясь, что двужильный длинноногий Лука обогнал его на два круга жизни. Каково было удивление Мольки, задыхающегося у внешнего парка в Усадьбу, когда он увидел только-только подходящего к воротам мужчину. Лука здоровается с охранниками, стараясь не обращать на звенящую над ухом осу, шагает за пределы безопасности. Он, конечно же, не замечает, как маленькая белая бабочка забивается под воротник его рубашки, пролезая до самой шеи, чтобы сквозь тонкую ткань ощущать пульс горячей мятежной крови.       Мир неожиданно схлопывается. Моль не успевает даже прибалдеть от человеческой теплоты, как уже барахтается в густой шерсти какого-то зверя. А дальше мир просто оглушает криками, суетой и странным запахом…       — Ищите Шаталову! — Григорию бросают полотенце, но огромный мускулистый мужик даже не пытается прикрыться. — Я понимаю, что найти паука в Усадьбе, это как иголку в стоге сена, но всё же! Чёрная вдова тут одна! Все, кто способен — в оборот! И искать! — священник бросает взгляд на ринг, уверенный, что Фил тоже его слышит. Богомол и Скорпион исчезли. Неужели хватит мозгов махаться и отрывать друг другу бóшки сейчас?! Григорий идёт к выходу, пристально глядя под ноги. Тоня осой инспектирует пролёты между креслами и не появляется. Несколько жуков и муравьёв ждут в коридоре. Но Григорий чувствует, что Корина приготовила более изощрённый вариант побега. Резкое появление ослепительно голой женщины у кресла заставляет чёрный камуфляж слегка покраснеть и присвистнуть.       — Сколопендра тут! — хрипло зовёт Тоня, к ней бросается спецназовец с пинцетом и банкой. Секунда, и золотая оса опять взвивается в воздух. Людей заметно передёргивает. Красота не смягчает страх. Он лишь становится более неконтролируемым. Григорий тоже перекидывается. Толстый мохнатый мотылёк с черепом на спине порхает у самого порога, потом начинает перемещаться по стене, пока не добирается до решётки дополнительной вентиляции на уровне пола. Если бы кто-то поверил, что бабочки умеют так яростно материться…       Бой Богомола и Скорпиона — зрелище завораживающее, но любой биолог-заучка сказал бы не раздумывая, кто победит с большей вероятностью. Вот только вся статистика идёт в жопу, когда хотят смахнуться не простые насекомые, а оборотни. Я покачиваюсь и не свожу глаз с Сахиба. Скорпион же застывает, чуть приподняв и раскрыв клещи. Что бы я себе ни возомнил, но кулаки противника покруче моих, да и острое жало на конце длинного хвоста немного напрягает. Голос Григория над головой звучит громом, встряхивает не хуже хорошей оплеухи. Баста, карапузики, кончилися танцы! Мне не надо сейчас переть в лобовую на скорпиона, все силы брошены на отлов опасной паучихи. Я бегу к краю ринга, игнорируя Сахиба, щëлкнувшего клешнями. Но чёрный скорпион срывается с места и кидается на меня, преграждая путь. Он не хочет так просто отпускать, проиграв морально и по очкам, и сейчас демонстрирует полное бездушие. Я уворачиваюсь от смертельного захвата правой педипальпы, бью лапами-пилами по голове. Бодаться с Сахибом — терять драгоценное время. Он не мой враг, хотя сейчас ведёт себя как полный придурок. Скорпион опасен, но у меня есть крылья. Взлетаю на канат и вижу, как раис Джибейд удаляется из зала с Сумаей и переводчиком, который торопливо говорит с командиром спецназа. Но главное, с ним, как воздух из лёгких, уходит Слава, потому что сейчас каждый принимает правильные для себя решения. Араба останавливают и как бы его не перекашивало от гнева и досады, их обрабатывают каким-то газом и осматривают прибором. Я делаю красивый перелёт, замечая у главного выхода отца Григория. Ловить Паучиху в своём логове — задача не выполнимая. Здесь столько мест, куда можно забиться и затаиться… Но куда-то она должна добраться, чтобы быть уверенной в своей безопасности.       Матери и отца я тоже не вижу. Девочки Корины сидят и всхлипывают, с ними говорят люди в штатском, но они мотают головами и дрожат. Павел уже где-то носится, не щадя ног, вероятно, он нашёл Хозяйку и уводит в то тихое место — пережидать облаву. Остаётся только прикинуть невысокую скорость насекомых по сравнению с внушительными площадями усадьбы. Далеко в обороте они уйти не могут.       В три больших перелёта я выбираюсь из зала и движусь по коридорам к гостевым комнатам, стараясь не облизываться на встречных насекомых, каждый из которых потенциально может оказаться спецагентом. По мне что-то щёлкает, будто махнули полотенцем, или рукой, или ещё чем. Я кубарем лечу в боковую комнату. Тот, кто бил, изучил меня чертовски хорошо. Ведь он точно знает, что я перекинусь. Неизвестность лучше встречать, когда имеешь вес чуть больше, чем богомольный. Сбросив литр пота и жестокую судорогу с плеч, вижу наглую оскаленную рожу Конды. Сильнее, чем трахнуть Шаталову, американский клоп хочет отыметь меня. Когда среднестатистический питерский богомол успел так насолить инсектомиру зарубежья?! Вспоминаю кое-какие аргументы по-английски, но на ум приходят только оскорбления из кинофильмов, и то голосом Шварца или гнусавого гопника. Конда голый, как и я, и сама мысль о бое смешна, но он собирается драться по-уличному и берёт телескопическую рукоятку от какой-то щётки. Я едва успеваю схватить и поднять над головой складной стул, принимаю на него сильный удар, потом швыряю стул в Клопа. Он уворачивается с завидной грацией для такого тяжеловеса. Всё-таки все афроамериканцы пластичные и подвижные. Нахожу похожую палку и ещё один стульчик. Драться на копьях я не умею, только размахивать. Конда, утратив элемент внезапности, отбрасывает оружие и сжимает кулаки. Он явно кайфует, даже член дрожит в полуэрекции. Мы сходимся, обмениваясь серией атак. Спортивная сноровка помогает уклоняться, сглаживать и ослаблять удары. Но те, что долетают, болезненные и точные.       Нехороший такой прилив ярости и адреналина сдерживать некому. Вес боксёра многое значит для джеба, такое впечатление, что тебя охаживают кувалдой то слева, то справа. Но и собственный кулак тоже чувствует живую плоть, наполняя тебя первобытным гневом, когда всё решалось схватками один на один, а на губах сладила кровь. Зачем это нужно Конде, я даже не думаю. Но, видимо, ору вопрос вслух на очередном замахе, чудом сберегая челюсть, увернувшись от зубодробительного левого крюка. Конда хорош! Настоящий, беспринципный, уличный пацан, которому дали второй шанс, затолкав в спорт прямо из полицейской машины.       Что-то хрустнуло, и оскал американца ломается на глазах, сползает на одну сторону, как при инсульте, делая его выражение лица ещё более зверским. Конда замирает, всхрапывает и грузно заваливается набок.       — Ты их боссам поперёк глотки со своими правилами, Фил, — Шефнер вытирает пот со лба и аккуратно ставит обломки складного стула. — Хлипко нынче делают. Ох, хлипко! — он наклоняется и трогает пульс на бычьей шее. — Жив, засранец! Такого бугая пробить — надо постараться. Чего смотришь? Довели иноземцы коммуниста до греха! Против лома нет приёма, а мне надо кадры уберечь. Вот и импровизировал!       Мне нужны были штаны, но пока приходится навертеть на бёдра олимпийку тренера. Шефнер осматривает «зацветающие» кровоподтëки по телу своего «кадра».       — Ребро как?       — Зарастает, Артур Денисович!       — Я скоро привыкну, что перелом костей — это сущий пустяк! — Шефнер ещё раз проверяет пульс американца и манит меня рукой. — Твои родители наверняка помогают в поисках.       Я смотрю на сохранившего здравый ум человека, на глазах которого две трети гостей исчезли как по волшебству, причём двое практически рядом с ним. Артур Денисович словно читает мои мысли:       — Я про оборотней-волков фильмец смотрел… Малоприятное зрелище. А как же это… в насекомых?       — Срастили, кто мы, Шеф? Точно так же — только вниз и внутрь. Мир становится громким и огромным.       — И неважно, какие мы в нём букашки? — тренер щурится. — Я как только тебя первый раз в зале увидел, то сразу понял — скучно не будет, Фил.       Я люблю людей старой закалки. Как Шефнер, как мой батя. Люди в жизни и без проклятия могут быть теми ещё букашками!       Мы выходим из подсобки, прикрыв дверь. В Усадьбе раздаются крики, и периодически слышится грохот падающих тяжёлых предметов. Скоренько добегаем до моей комнаты, я впрыгиваю в джинсы и тут же чувствую себя человеком. Сейчас меня напрягают два момента: где мои родители и как нам поскорее покинуть Усадьбу. Нет, не привык врать сам себе. Ещё есть мысли о Славке. Какого хрена он безвольным агнцем вышел из дома с раисом?! Надо найти кого-то из святого спецназа, но осы и ночные мотыльки поблизости не летают. Более того, я отчётливо слышу глухой стук и голоса, зовущие на помощь. В комнате, помимо сплит-системы, есть вентиляционные отверстия. Шаталова заботится о том, чтобы все помещения тщательно проветривались от запахов неожиданной смерти. Духоту и вонь она ненавидит, не признавая, что гниёт изнутри уже давно.       Я прислушиваюсь, будто разом настроив себя на нужную волну.       — Тренер, там люди в подвале!       Артур Денисович вскидывает голову.       — Ты уверен? Пусть этим занимаются люди в чёрном, Фил. Нам пора из этого логова уходить.       — Что-то не то! Их никто не найдёт, потому что не услышит! Что если долбанная сука ещё кого-то решила отправить на тот свет?! Крики сдавленные, спецназ может не успеть. — Я пулей выскакиваю из комнаты. Шефнер бегать умеет неплохо. Вскоре я ощущаю дыхание в спину.       О подвалах под домом совершенно точно знает отец, но искать его нет времени, поэтому доверяюсь чутью. Оно меня и приводит ко двери, ожидаемо запертой. Шефнер поднял было палец.       — Артур Денисович, воспитательная пиздюлина потом. Ищите спецназ и местную охрану! Нет ключей — пусть ломают дверь! — я мечусь взглядом по чисто прибранному коридору. Ну хоть бы ломик или топорик, где… Хотя какой на хрен ломик богомолу? А вот расширяющиеся от неожиданности глаза тренера я запомню на всю жизнь. Вторая оплеуха будет либо от биологического отца, либо от святого. Уже насекомым я влезаю в вентиляционную шахту и лечу на глохнущие крики. В пылающем мозгу оборотня планы выстраиваются плохо. Ну, найду я сейчас пленников… И что? Буду заперт вместе с ними с одним небольшим преимуществом — свободными руками… лапами.       Вылетаю плавно и сразу сажусь на стену осмотреться. По крыльям скрипит изморозь… от этого подвала. Облицовка идеальная — чтобы быстро и чисто прибираться. А вот запах стоит, как на… Вы знаете, что животные почти мгновенно определяют страшные места. Скотобойни или живодёрни заряжены особой губительной энергетикой. Не просто негативной, а ты чувствуешь, как желируется воздух, как горло сдавливает невидимая лапа, и во рту появляется железистый привкус неконтролируемого страха. Ты вдыхаешь запах сырых холодных туш, а это страшнее, чем очевидная вонь разложения. Насекомые тоже способны отличить цветочное поле от свалки пищевых отходов. Корина — не просто сука, а отбитая на голову мразь. В подвале несколько камер, разделённых высокими стенами и выложенных плиткой. Все оборудованы сливами, шлангами с водяными пистолетами — нетрудно догадаться, для чего были приспособы. В одной из камер прямо на полу сидят двое людей, прикованные к стене наручниками. Молодая женщина в обмороке или спит, а парень, стиснув зубы, настукивает по железным креплениям и зовёт на помощь. Оба избиты и очень устали. Пить им тоже не давали, обессиливая ещё больше. Парень пытается облизать сухие губы, я — оценить обстановку. Шефнер приведёт помощь очень скоро, а мне нужно убедиться, что люди её дождутся.       Лязгает дверь. Трёх отморозков, что шлялись с Пашей по Бернгардовке, часто шмыгая носами, я узнаю сразу. Пришли заметать грязные следы своих хозяев. У меня есть, что им предъявить. Эти ублюдки не раз унижали Славку. Меня здесь повстречать они точно не ожидают. Пришлось подождать, пока они разомкнут наручники, попутно отвесив несколько раз под дых рванувшемуся парню.       — В компост, чтоб садик рос? А Паху-то заметут! — мрачно говорит один из падальщиков.       — Не боись, мы своё всегда получим. Паха и его кукла заплатят даже из ада. Потащили! Бери девку, она и не поймёт, что померла. А вот этот…       — Добрый вечер, не подскажите, как пройти в библиотеку? — я не оригинальничаю, а они меня сразу признают, щерятся и начинают окружать. Отсутствие на мне одежды не мешает тщательно навалять каждой морде и сложить кучкой у стены, отобрав магнитные ключи. Я расталкиваю парня, даю ему умыться. Он жадно пьёт сырую воду и бросается к женщине. Подумалось, что я их где-то видел. Пленница от живительной влаги на лице и шее застонала, зашевелилась. Я присаживаюсь рядом.       — Ребята, вы кто?       — Лиза — журналист и ведущая новостей канала «Про…», а я, собственно, оператор.       — Точно! — хлопаю себя по лбу.       — А… Почему знаменитый Фил Богомол сидит с нами голый в подвале? — парень протягивает мне руку. — Я Захар, а ты по-настоящему крут.       — Только что из душа, услышал твои крики — так торопился, что не успел одеться. Такое объяснение прокатит? Нет? Ну, тогда мне просто стало жарко. А вы тут за какие провинности?       Молодая женщина с усилием садится на полу, я целомудренно собираю «хозяйство» в жменьку.       — По глупости и из-за любопытства. Решили мы с Захаром без разрешения пошпионить в Усадьбе для канала. И вот результат: нарвались на её помощника. Павла, кажется. Камеру разбили, а нас притащили сюда, избив и пообещав очень нелёгкую смерть, — журналистка вздрагивает от воспоминаний и трогает распухшую губу и щёку. — Спасибо вам, Фил. Это ужасное место! Только кто нам поверит?       — Поверят! — я убедительно хмурюсь. — Там сейчас облава. Поимка Шаталовой и Павла — дело времени. Сейчас тренер подмогу приведёт. Вы как?       — Я — Лиза Лиханова, — она наконец улыбается.       Дверь уже профессионально ломают снаружи, я встаю. Зачем так шуметь, если есть магнитный ключ…