Луна и ее осколки

      Многочисленные процедуры. Различной формы таблетки с цветной оболочкой и с длинными названиями, которые я не могу запомнить. Люди в белых халатах и с неприятным запахом спирта. Яркий свет, пропитанные едкой синей краской стены в коридорах и бесконечное количество анализов.       Одноместная палата с накрахмаленными простынями, отвратная молочная консистенция с комочками плохо проваренного риса на завтрак и снова анализы.       Потом очередные процедуры, а после (кто бы мог подумать) вновь эти треклятые анализы.       Все эти тягомотные дни, что я провел в больнице, я ощущал себя больше не пациентом, а лабораторной крысой, которая оказалась в лапах хороших, как мне говорили, врачей. Меня обещали вылечить, выписать через пару-тройку дней, но вот-вот уже ми́нет месяц с тех пор, как меня фактически замуровали в больничных стенах.       Доктора хотят меня вылечить и выяснить, что за загадочный недуг мною овладел. Мама и младший брат хотят надеяться, что все попытки поставить меня на ноги вовсе не тщетные.       А я хочу, чтобы меня просто оставили в покое. В одиночестве, пусть даже на этой скрипучей кровати со старым матрасом, чтобы я наедине с собой и со своим Огоньком наконец мог понять, как я, черт его побери, довел себя до такого положения.       Сначала я пытался нащупать точку отсчета, от которой, собственно, я оттолкнулся и вскоре упал на больничную койку. Размышления на этот счет были долгими и утомительными настолько, что я нередко впадал в дрему. Но как бы много времени я этому не уделял, вывод вырисовывался лишь один: все началось с моего рождения.       Так я твердо уверился, что стал жертвой самой банальной и глупой трагедии, которой обычно переболевают подростки моего возраста.       Истина проста: не появись я на свет, было бы куда меньше проблем. Точнее, их бы вообще не было.       Но я здесь, пока что живой, бледный и усталый. Огонек с каждым днем становится все тусклее, отчего я уже едва ли могу разглядеть призрачное лицо. Однако, мой Огонек не всегда меня сопровождал в форме прозрачной версии меня, а уж тем более в обличии девочки, что должна была стать моей истинной спутницей по жизни.       Сейчас она смотрела на меня с глубокой печалью, кажется, но мне уже все равно. Я всегда отворачиваюсь от нее, не желая видеть в ней будущее, которое отдаляется от меня с каждым днем, что я провожу в больнице.       Слишком уж больно было видеть в ней то, чего мне не суждено увидеть собственными глазами.       Раньше Огонек витал вокруг меня бесформенным эфемерным туманом, к которому я неоднократно пытался прикоснуться. Будучи ребенком, я не понимал, что это на самом деле такое и зачем он меня преследует. Он был тускло-красным с ярко горящим ядром в центре, из-за чего я его и кликал Огоньком. После, это имя моего подозрительного спутника плотно приелось к нему и я не стал что-либо в нем менять, но однажды он в корне изменился сам.       Я всегда воспринимал его как воображаемого друга, точнее, это мнение мне навязала моя мама, когда я хвастался, что вокруг меня летает огонек, а вокруг Цукасы нет. Я гордился этим и горел желанием растрепать об этом всем мальчишкам во дворе до того момента, пока мама с обеспокоенным и встревоженным видом не сказала мне:       — Никому об этом не говори. Никогда.       И я как послушный мальчик молчал, тогда еще не понимая, какую подноготную таило это наставление. А потом, когда брат заступился за меня во дворе, я почувствовал странное жжение в области сердца, а через некоторое время, словно по указке чего-то сверхъестественного, нашел странный острый осколок под качелями в соседнем дворе. Он ярко сиял на полуденном солнце, а мое любопытство вспыхнуло с новой силой, когда осколок буквально растворился в воздухе, едва ли он оказался в моей ладони.       Тогда я не обратил внимание, но именно в тот момент Огонек претерпел странные метаморфозы и стал похож на безликий и нечеткий силуэт одинакового со мной роста.       Вот тогда я не на шутку испугался и перестал что-либо говорить даже маме.       Как-то она меня спросила за обедом:       — Сейчас нет рядом твоего друга?       Я сразу понял, о ком она спрашивает, но умело скорчил настолько непонимающую рожицу, что маме пришлось уточнять.       — Ну, твой этот огонек?       С этим уточнением она больше акцентировала внимание на вопросительный тон. Было ясно, для нее был важен мой ответ.       — Нет, — максимально беззаботно ответил я. — Я давно его не вижу. Мне не нужны воображаемые друзья, когда у меня есть братец и мой друг Коу.       Мама облегченно выдохнула, ласково улыбнувшись и потрепав меня по голове, а Цукаса от радости накинулся на меня с объятиями.       — Вот и хорошо, — сказала она тогда, пока Огонек рядом с ней лукаво ухмылялся, склонив голову набок.       Для шестилетнего ребенка жутко принимать что-то, что ему казалось плодом его воображения, за правду, твердую и неясную. Я одновременно тянулся к нему, чтобы познать его скрытую природу, собирая при этом осколки, и боялся. Но мое любопытство все-таки переиграло мой страх и я докопался до правды через два дня после того, как мне исполнилось девять.       И эта истина оказалась куда страшнее туманной неизвестности.       Мы с Коу резвились во дворе и, ясное дело, громко смеялись, когда соседка, под чьим окном мы оказались в тот момент, не менее громким и совсем не женским басом крикнула:       — А ну, тише, мелкотня соседская! А иначе вашим непутевым мамкам на вас донесу.       Мы остановились и затихли, больше возмутившись от ее грубого тона, чем от того, что она помешала нашей игре. Она еще что-то пробубнила и повернула колесико громкости на своем радиоприемнике, что стоял на подоконнике и виднелся из-за полупрозрачной шторы.       — И все-таки, люди со свои призрачным «Я» существуют?       Я и Коу уже было махнули рукой на сварливую тетку и поспешили отдалиться от ее окна, как я резко остановился и замер словно статуя на главной площади города, когда с легкими помехами послышался голос ведущего из соседского радиоприемника.       — Достоверных доказательств этому нет, — хрипло отвечал второй голос. — Но существует несколько научно неподтвержденных статей, которые описывают людей с психическими отклонениями, которые, по их рассказам, видят призрачную версию себя, что становится четче и детальнее, когда они находят какие-то осколки. Как правило, их принимают за душевно больных, что является гигантской ошибкой с их стороны. Это отдельный вид людей, которых нужно подвергать тщательному изучению, чтобы выявить природные истоки этих паранормальных изъянов.       Я словно под гипнозом слушал их разговор и безотрывно смотрел на Огонек, который стоял напротив и привычно для меня улыбался. Дрожь пробирала до кончиков пальцев с каждым его словом, неумолимо приводя к тому выводу, что я являюсь одним из немногочисленного количества людей, которых вылавливают ради каких-то экспериментов.       — Эй, ты чего? Пошли уже.       Я выдавил из себя вздох и ниспал на колени, когда обеспокоенный голос Коу смешался с говором мужчин из радиоприемника. Хотелось разреветься прямо здесь, стоя на коленях, под окном вредной соседки.       — Да что с тобой?       Коу ринулся ко мне и, опустившись на колени рядом со мной, начал усердно трясти за плечи. Он был напуган. Я тоже. А от дальнейшего разговора ведущих становилось все страшнее.       — То есть, вы верите в их существование? — неколебимо выдал мужчина.       — Определенно, да. Но сторонников той же веры немного. Большинство это считают некой легендой нашей современности, даже не подозревая, что появление первого Фрагмента датируется в последнем десятилетии прошлого века.       — Фрагмента?       — Да, так называют этих людей в узких кругах. Они считаются отдельными фрагментами общества, потому и получили такое название. Кстати, сторонники, не верящие в их существование, яростно отстаивают…       Дальше слушать я был не в силах. В ушах доносился какой-то гул, отдаленно напоминающий голос друга. Я судорожно сжал руки в кулак и был в полной готовности сорваться и утробно закричать.       Я — Фрагмент. Даже не человек, а какая-то деталь, которая только для лабораторных опытов и годится. Мерзко и страшно.       Жестокая правда осела где-то глубоко в сознании, а я успел подскочить и скрыться с поля зрения Коу до того, как слезы жгучей пленкой обволокли глаза. Я не желал, чтобы мой друг увидел мою слабость и узнал ту страшную правду, в которой говорится, что я не человек вовсе, а такой же осколок, который я нашел в тот же вечер, отчего улыбка Огонька стала еще явственнее и еще более пугающей.       Я увлекся побегом настолько, что не заметил, как преодолел два квартала и оказался прижатым спиной к деревянной стене какого-то заброшенного сарая. Я медленно скатился по ней и, уже не видя смысла сдерживаться, разрыдался.       Тот день мне запомнился ярче остальных, ибо именно тогда я был морально подбит той правдой, от которой наверняка даже взрослым приходится тяжко. Еще я осознал, что не зря скрывал существование моего второго «Я», как о нем упомянули в радиопередаче, а еще через пару дней до меня дойдет наставление мамы, которое она преподносила с заметным беспокойством.       И я продолжил скрывать свою истинную сущность, но гораздо усерднее. Не хотелось же становиться объектом для опытов, хотя именно так я сейчас себя и чувствую. Не то чтобы мое поведение в глазах других людей сильно изменилось, но излишние проявления жизнерадостности иногда сбивали с толку Цугасу и Коу.       Минамото, кстати, после моего срыва с искренним волнением расспрашивал меня о причинах такого резкого поведения.       — Я жутко перепугался за тебя. — Как я то за себя перепугался. — Сейчас точно все в порядке?       — Я же сказал, не бери в голову, — продолжал отмахиваться я. — Считай, что меня просто голоса из радиоприемника напугали.       — Испугался радио? Ты что, не слышал его до этого?       Помню, Коу тогда расперло от хохота, а после он мне при любом удобном случае подставлял под нос старый радиоприемник, который он где-то умудрялся откопать, и ждал от меня соответствующей реакции. Я лишь скептически изгибал бровь и поражался, насколько туго до моего друга доходят шутки.       К слову, его периодические подстрекания подобного рода круто отвлекали его от расспросов о подлинных причинах моего испуга, а через пару лет он и вовсе забыл про этот случай. Хотя иногда с серьезными и с забавно нахмуренными бровями он вспоминал об этом, силясь выпытать из меня правду. Но я всегда ловко выкручивался и с шутливым подтекстом отнекивался от сего неприятного разговора, а Коу и жадно клевал на мою ложь, начиная подначивать меня и искренне смеяться.       Вообще, с Минамото мое детство становилось максимально беззаботным. С ним я забывал, что являюсь не тем, кем я пытаюсь себя показать, и упрямо не замечал Огонек, постоянно мельтешившего около меня. Я старался быть обычным ребенком, и у меня неплохо получалось. Даже мама ошибочно верила, что у меня все в порядке, но периодически она все-таки задавала тот самый щепетильный вопрос, каждый раз по-разному формулировав его.       — Как там твой Огонек?       Было ясно даже нашему чересчур толстому коту, что мама пыталась подловить меня, вывести на чистую воду, из которой я вряд ли выйду сухим. Но она это делала скорее из-за опасений, которые имели вполне твердые основания, чем из-за какого-либо коварного замысла.       Я это с облегчением понимал, когда после моих изворотливых ответов мама заметно расслаблялась и, видимо, благодарила Бога, что учесть, уготованная Фрагментам, меня миновала. Как же я уповал на ее предположения, но призрачный спутник своим постоянным присутствием вынуждал забыть о своих грезах.       И я временно забывал о них. А потом и вовсе перестал запоминать, ибо после моего одиннадцатого дня рождения мама перестала волновать меня своими неловкими вопросами и питать надеждой на спокойную жизнь.       Возможно, именно в этот момент я полностью принял свою сущность.       И все было бы нормально, если не Цукаса.       В отличии от Коу, которого я с легкостью уводил от серьезных бесед и от мамы, которую мне удалось успокоить ложью, Цукаса имел больше возможностей проникнуть мне в душу. Казалось бы, мы проводили вместе не так много времени, но он все равно умудрялся заставить меня проникнуться его искренним словам о том, что он хочет помочь, ибо не может оставаться в стороне, пока у меня проблемы. Ни шутливые объяснения, ни оправдания на него не действовали. Он упрямо продолжал стоять на своем, пока мне не пришлось раскрыть свой сокровенный секрет.       — Я его до сих пор вижу, — сказав это, я покосился на Огонек, который расслабленно сидел рядом со мной на кровати. — Тот Огонек. Ты должен помнить.       И судя по его настороженному взгляду, он действительно помнил.       — И это все?       Беззаботный вопрос выбил воздух из моих легких.       — Да, но…       — Тогда не волнуйся! — Цукаса вскочил со своей кровати и накинулся мне на шею. — Я буду рядом и никому не скажу. Это будет нашим секретом. Как круто!       — Тише ты, маму разбудишь.       Но он только крепче меня обнял и проигнорировал мою попытку выбраться из тисков его рук.       Цукаса не солгал и сдержал слово, данное им в тот вечер. За что я до сих пор ему благодарен.       Позже он мне поведал о том, как однажды стал невольным свидетелем моего нервного срыва и продолжал тайно наблюдать за мной, когда я изливался слезами у старого сарая. Цукаса поступил очень благородно и не позволил себе лезть с расспросами в этот момент и этот вечер, но все также оставался рядом, дабы удостовериться, что я смогу вернуться домой.       Честно, я был поражен его рассказу и еще больше потупил взгляд, когда брат признался, что знает о Фрагментах. Его любопытство об этой аномальной части общества иногда было невыносимым, но он не прекращал оставаться рядом и всегда поддерживал в нужный момент.       Однажды он спросил меня:       — А зачем вообще нужны эти осколки и почему они появляются?       Об этом я узнал позже от такого же Фрагмента, как и я, на втором году средней школы, поэтому на тот момент я молча пожал плечами, оставив Цукасу без ответа. Он, вероятно, расстроился или наоборот обрадовался, получив достаточно питательную пищу для размышлений, а вот я до правды докапываться не желал, ибо страх перед своей сущностью затаился где-то глубоко на сердце, но никуда не исчез.       И в общем, до перехода в среднюю школу, мое детство было именно таким: лживо беззаботным, но до мурашек запоминающим. Коу скрашивал мои обреченные дни играми во дворе и вечерними посиделками после школы. Мама продолжала бережно заботиться о нас с Цукасой, а он в свою очередь помогал мне принимать себя и свое призрачное «Я».       Но мое существование резко сменило краски, когда в нем появилась девочка, которая заботливо перевязывала бинты на моих руках. Девочка, которая с восхищением слушала мои рассказы о звездах и луне. Девочка, которая должна была стать моим будущим и моей родственной душой.