Луна и ее осколки

      В свои четырнадцать я твердо определился, что я в своей жизни обожаю больше всего. Но такого добра, увы, у меня немного. И первой в этом скудном наборе стоит луна.       Но заняла она первую позицию не потому, что моей любви она заслуживает больше остальных. Все дело в том, что в раннем возрасте я был немного сжатым для общения, но до жути впечатлительным, хотя при моей не самой лучшей репутации в школе и подумать странно, что я был способен отгораживаться от внешнего мира. Мог и очень удачно до тех пор, пока Цукасе не осточертело видеть меня в постоянном одиночестве, и он буквально за грудки начал вытаскивать меня на улицу. Мои сопротивления его не волновали. Со временем его упрямство дало свои плоды и за грудки он меня теперь хватал, чтобы затащить домой.       В общем, Цукаса перестарался и, кажется, сам порой жалел, что привил во мне желание участвовать во всех дворовых игрищах.       Вспоминая об этом сейчас, мне сложно себя представить в роли этакого затворника, обожающего только луну и презирающего игры во дворе. Да, таким я был недолгое время, но именно тогда я полюбил белый сияющий диск на ночном небе.       Чем она меня так завлекла, только ей и известно. Но я почти наверняка уверен, что, если бы мне сказали, что мое первое слово было «луна», а не «мама», я бы не удивился. Я обожал луну и не прекращаю обожать по сей день. Обожаю ее и прямо сейчас, сидя на подоконнике в больничной палате.       Она мое яркое напоминание о том, что у меня все еще есть мечта — побывать на луне.       Когда меня мама спросила, почему я готов часами любоваться полнолунием, я ей лаконично ответил:       — Потому что я хочу мечтать.       Возможно, я тогда ей показался загадочным, но она лишь порадовалась за меня. Мол, у каждого человека должна быть мечта, которой он обязан обзавестись еще в детстве. И я рад, что, несмотря на свою принадлежность к расе Фрагментов, смог ее обрести. Пусть пока и несбыточная, но ведь человек уже побывал в космосе, что ему стоит высадиться на огромный камень с кратерами.       Надеюсь, полеты на луну станут возможными до моей смерти, но периодическая острая боль в груди упрямо сокращает мой век, что мне предначертан кем-то с небес. С его стороны слишком жестоко опускать планку моего жизненного пути настолько низко, отчего мне кажется, что я уже ощущаю приближение своего конца.       Возможно, я преувеличиваю, но мне искренне не хочется умирать, поэтому эти предположения мне самому противны.       К тому же, пока со мной рядом те, кого я люблю, желание жить лишь укрепляется.       Если уж луна занимает первую строчку в списке объектов моего обожания, то на второй гордо, широко расправив плечи, воздвигся мой брат-близнец.       О Цукасе я готов говорить больше, чем о луне. Он действительно стал той самой опорой по жизни, о надежности которой даже не задумываешься. Я просто знаю — она ни за что не сломается, даже в такое непростое время, когда ее столпы норовят расшатать внешние раздражители. Мой лечащий врач, например.       — Знаешь, твой лобастый врач снова говорил со мной вчера, — как бы невзначай обмолвился на днях Цукаса, виновато склонив голову вперед. — Он подловил меня вчера перед уходом домой. Но я ему ничего не сказал, Аманэ!       На секунду мне показалось, что он сейчас непременно разревется, окунаясь головой в складки моего одеяла, но он лишь мужественно сжал пальцами ткань своих брюк.       — Он не знает, что с тобой. И никто не знает. Но он всегда говорит, что они смогут тебя вылечить, если я все о тебе расскажу. Даже твой секрет. — Тут хваленая мною стойкость Цукасы треснула по швам. — Но я не верю ему, Аманэ! Не верю! А он давит на меня, говорит, что ты умрешь! — Он с силой зажмурил глаза, не веря, что сейчас поддастся слезам. — Я не хочу, чтобы ты умирал, и не хочу рассказывать твой секрет. Я же обещал тебе… Что мне делать, Аманэ?       Я ни разу не видел брата таким искренним и обреченным. Он боялся сдаться. Боялся в один момент разорвать наши крепкие, подобные металлическим цепям, узы. Но больше всего он боялся потерять меня.       Он метался от одной крайности к другой, но не мог укрепиться на какой-то из них. И не нашел лучшего решения, как остаться где-то посередине, на распутье сомнений, которые мертвой хваткой впились в его сознание слизкими пальцами моего легчающего врача с широким лбом. Цукаса ждал моей помощи, но мне самому нужна помощь. Мы вместе не можем сдвинуться с мертвой точки, и только вместе сможем ее растоптать.       Я поддался вперед и бережно прижал голову брата к своей груди. Мои руки онемели, стоило мне обхватить плечи Цукасы, а язык словно приклеился к верхнему небу, когда я попытался выдавить из себя хоть слово или какой-либо другой звук, пусть даже не членораздельный. Я чувствовал себя беспомощным и молчал, пока брат тихо всхлипывал, тонкими пальцами сжимая мою пижамную рубашку.       — Обещай мне, Аманэ. — Я вздрогнул, заслышав его заплаканный голос спустя, кажется, целую вечность. — Обещай, что не умрешь.       Я сглотнул и с дрожью в голосе ответил:       — Цукаса, я не…       — Обещай мне!       Цукаса сорвался на крик, но не отстранился от меня. И, вероятно, именно этим громким требованием он смог добиться от меня той помощи, которую он хотел получить. Ему необходима непоколебимая вера в то, что я не оставлю его одного в ближайшее время. Ему нужен мой положительный ответ и моя поддержка, в которой я нуждаюсь не меньше, чем он.       — Пожалуйста, — уже едва ли слышно прошептал Цукаса и, все-таки отстранившись от меня, встретился со мной взглядом.       — Хорошо, — неосознанно сказал я и, в попытках прервать визуальный контакт с братом, наткнулся взглядом на Огонек. — Я обещаю.       Было похоже, что я больше обращаюсь к призрачной девочке в углу, а не к Цукасе, но он не видел ее, потому для него странного ничего не было. Он снова накинулся мне на шею и в благодарность сжал меня в объятьях.       — Я тоже обещаю, Аманэ.       В этот день больше мы к этому разговору не возвращались. Наверняка Цукасе не хотелось снова плакать, а мне — снова давать ложные надежды.       Я уверен в его обещании, а свое я непринужденно ставлю под сомнение каждый раз, когда Цукаса говорит мне перед уходом:       — Помни, что ты мне обещал.       И так при каждом его посещении после этого трепетного разговора. Но я сам виноват, что дал беспочвенное обещание не только ему, но и себе. Сдержать я его смогу только тогда, когда увижу на пороге своей палаты Нэну Яширо — девочку, которую я предрасположен обожать больше, чем кого-либо другого.       И если луна плотно засела в моих мечтах и мыслях, а Цукаса — в моем сердце, то Яширо нагло занимает все мое внутреннее пространство, нарочито задевая весь спектр моих чувств. Я хочу думать о ней, хочу рисовать ее портрет на запотевшем оконном стекле во время дождя, хочу видеть, как отражается луна в ее больших глазах.       Хочу, чтобы она просто была рядом.       Я даже сразу и не понял, как и когда она сумела войти в моей сердце, не спросив моего разрешения. Но вошла она далеко не грациозно и внезапно, как это описывают в каких-то глупых книжках о любви, которые она любила читать. Нэнэ проникала в мою жизнь медленно, перешагивая мои типичные мальчишеские увертки и обрабатывая ссадины на моем лице, но упрямо сопротивлялась по пути и временами останавливалась, чтобы в очередной раз убедить себя, что она вовсе не движется против своих принципов.       Но она была далеко не дурочкой и прекрасно осознавала свою неспособность сопротивляться собственным убеждениям. А вот я дурак, причем неисправимый, как она мне однажды сказала. Клюнул на крючок, который Нэнэ даже не запускала в омут моих чувств, но подсекла меня она вовремя и достаточно умело, словно я уже не первая рыбешка в ее трофеях.       Но наверняка именно я первый увидел красоту в ее неуклюжести.       Правда, не сразу после нашего первого знакомства, которое, к слову, имеет свою отдельную историю.       Впервые я ее увидел через два месяца после перехода в среднюю школу. За тот короткий срок я успел прославиться, как самый драчливый мальчишка с гематомой под левым глазом. Не было ни дня, чтобы я не засветился в какой-либо заварушке.       Сначала меня втягивал в них Коу под предлогом отстаивания своей чести. Вливался я в эту стезю драк и шалостей неохотно, но очень уверенно. В первое время и ставки были незначительные, и соперники настолько хилые, что я мог их уложить, не слезая с металлической лестницы на школьной площадке. Но чем больше я вкушал вкус побед и горечь поражений, тем выше становились ставки. И тут моя стойкость к азарту меня подвела.       Я желал все больше ощущать сладость адреналина с легким привкусом крови на своих губах. Я не переставал получать удовольствие от вида сгорбленного соперника, который кряхтя посылал в мой адрес изощренные угрозы и меня заодно. Я стал частью той школьной жизни, от последствий которых учителя готовы вешаться на своих же галстуках. Особенно близко к этой крайности был учитель Цучигомори.       Он стойко терпел все издержки моей мальчишеской натуры, но абсолютно всегда раздраженно запрокидывал голову назад, когда популярный староста из старшей школы за уши притаскивал не только меня, но и Цукасу.       — У вас кулаки в кровь избиты, — уже привычным тоном произнес учитель, рассматривая наши окровавленные с братом руки. — И за что вы сегодня дрались? За пост председателя совета?       О, та драка была грандиозной, если не больше.       По обыкновению уличной жизни, все мальчишки средней школы поделились на некие группы, которые отстаивали свои принципы и убеждения: кулаками, естественно. Я был лидером одной из самых влиятельных компаний, у которой были свои противники. Права на свои привилегии мы смогли отстоять у сверстников, а вот, вступая в борьбу со старшеклассниками, мы плевались кровью чуть ли не после каждого удара.       Мы проиграли в тот раз, но руки запачкали по локоть. Одного из наших даже пришлось везти в больницу, а нас с братом привели на суд к Цучигомори, как инициаторов уже далеко не первой драки. Но в тот день, когда наши с Нэнэ судьбы соприкоснулись, я еще не пользовался столь влиятельной силой, но мое имя прогреметь успело среди всех учеником академии.       Помню, тогда по нашему городу разгуливала невыносимая жара, отчего в кабинете, где меня буквально заперли на дополнительные занятия, осела духота. Из-за моих каждодневных приключений моя успеваемость скатывалась в самые непролазные окраины тартары. К такому решению проблемы пришли после тринадцати вызовов моей мамы в школу. И это только считая мои проделки, с братом сие число удваивалось, если не утраивалось.       Цучигомори пожалел мою маму, в отличие от меня, и предложил ей альтернативу. Она охотно согласилась, непреклонно веря, что так у меня появится хоть малейшая возможность на исправление.       Ее надежды имели силу недолгое время, неделю примерно. Я самыми изворотливыми способами умудрялся избегать свои исправительные внеурочные занятия и мчался на очередную стрелку, на которую меня раздразнил мерзкий парнишка на год старше меня. И сегодня я должен был молотить кулаками одноклассника, который оскорбил старшего брата Коу, назвав его смазливым петухом. Минамото мигом взъярился на обидчика и призвал того выяснить отношения за школой после уроков. Тот согласился, а меня и приглашать не нужно — я сам вызвался составить компанию другу.       И то ли Цучигомори сам почуял неладное, то ли меня ему кто-то сдал, но он меня своевременно выловил прямо перед выходом из школы и притащил в класс, выдав мне задание на целый лист и предоставив час времени.       Я скучающе подпирал руку и вертел в руке карандаш, когда из-за приоткрытых дверей послышался звонкий, явно принадлежащий девочке, голос:       — Учитель Цучигомори? — Учитель положительно кивнул и махнул рукой в приглашающем жесте. — Вот журнал, о котором вы просили.       В класс буквально впорхнула миниатюрная девочка с длинными кремовыми волосами и в меру пухлыми ножками, отчего-то напоминающие редьки. Она как-то опасливо бросила на меня взгляд и, как мне показалось, торжествующе улыбнулась, словно она приняла непосредственное участие в моем отлове. Я насторожился, а мой Огонек слишком подозрительно замигал, то и дело оказываясь в разных уголках класса.       — Спасибо, Яширо.       Цучигомори вежливо принял из ее рук журнал, а девочка поспешила удалиться, попрощавшись с учителем и бросив на меня уже более смелый и надменный взгляд. Я свел брови, пытаясь разгадать скрытое послание, которое, кажется, она хотела мне передать своими красноречивыми взглядами втайне от учителя. Но Цучигомори успел развеять мои шпионские фантазии до того, как я пришел к разгадке визуального шифра.       — Тебе стоит поблагодарить ее. — Мое лицо вытянулось в удивлении. — Это она уберегла тебя от получения новых травм. Услышала ваш разговор с Коу и тут же сообщила мне.       Стиснув зубы от злости, я силился понять, кто меня волнует больше: та девчонка, осмелевшая на меня доложить, или Огонек, который не переставал себя подозрительно вести. Его силуэт то и дело искажался и деформировался в несуществующие фигуры, а успокоился спустя пять минут после ухода девочки.       — На что ты так пристально смотришь?       Я даже и не заметил, как все это время наблюдал за Огоньком, игнорируя пристальный взгляд учителя.       — Ни на что, — небрежно отмахнулся я. — Просто размышляю.       — Надеюсь, над вопросами?       — Неа, не над этим. — Мои губы расплылись в злорадной улыбке. — А над тем, какой ногой поставить подножку той девчонке: правой и левой. Может, посоветуете.       Здесь моя наглость запросто могла вышибить потолок класса, но Цучигомори был привыкший к моим заскокам, потому и сделал вид, что трещина в потолке появилась из-за землетрясения, которые, к слову, в нашей местности большая редкость. Возможно, он принял мои слова за шутку, но я был абсолютно серьезен и на следующий день привел свою задумку в действие.       Я подкараулил ее перед обедом у лестницы, ведущей на первый этаж. Она несла в руках бэнто, который нещадно рассыпался от удара о деревянные ступени, когда я свершил свое возмездие и из-за угла выставил ногу перед первой ступенью вниз. Подставил я, кстати, правую ногу.       Девочка с визгом проехалась по ступеням и встретилась с ними своим милым личиком, а ее, судя по всему, подруга от неожиданности оторопела, впившись в меня взглядом. Отойдя от легкого шока, созданного мной, она в два прыжка оказалась рядом с Яширо и поспешила помочь ей встать.       — Под ноги надо смотреть, редьконожка.       Мое торжество разбухло до размеров нашей академии, а бледные щеки девочки стали пунцовые, словно раскаленная сталь.       — Глупый невежа! — злобно рявкнула Яширо, отряхивая и поправляя свое платье. — Мало того, что испортил мой обед, так еще и обзываешься. Теперь ты мне должен бэнто.       — Еще чего, — возмутился я. — Ты же испортила мне встречу с моими одноклассниками, но я же не прошу тебя подраться со мной.       — Ну, это пойдет тебе на пользу, — тоном занудной мамы сказала она, а ее подруга согласно кивнула в поддержку ее словам. — Пора бы взяться тебе за ум, а не драться со всеми подряд и словно приведение по школе шататься.       Я сжал кулаки и одновременно вытаращил на нее глаза. Действительно, иногда мне приходилось посещать те места в школе, в которые даже старшеклассникам запрещено ходить, дабы найти очередной осколок. Но откуда она об этом знает.       — И не притворяйся дураком. Я следила за тобой, — надменно произнесла и, развернувшись ко мне спиной, начала спускаться с лестницы так, словно она пару минут назад не спотыкалась об мою ногу. — Пошли, Аой. Не хочу больше разговаривать с этим нахалом.       И подруга покорно последовала за ней и вздернула нос, подражая Яширо, а мой Огонек опять заметался, словно птица в тесной клетке.       Тогда я понял много немаловажных вещей и столько же оставил без внимания. Понял то, что Яширо слишком много о себе возомнила, что она негласно бросила мне вызов и что никакое бэнто я ей возвращать не собираюсь. А то, что без внимания осталось где-то на тех деревянных ступенях, сегодня плещется в моих мыслях подобно неугомонным дельфинам и не позволяет мне быстро и легко уснуть. Но именно во время бессонных ночей я осознал, что Яширо вовсе не зазнавалась, а лишь пыталась позаботиться обо мне; что она не желала борьбы, ибо уже была победителем, и что она от меня хотела не бэнто, а уважение.       И сейчас, в свои четырнадцать, я действительно могу назвать себя счастливым, имея сияющую луну за окном, надежного брата рядом и надменную девчонку в сердце, которую, кстати, я все-таки угостил бэнто.       За три дня до ее предательства.