Ядерная война

По обеим сторонам дороги и до горизонта — однообразный, немного унылый пейзаж: едва тронутый таяньем снег, еще голое разнолесье. Ранняя весна — не самый верный друг корейской природы. Все ее величие раскрывается гораздо позднее, когда пробудившиеся деревья надевают роскошные платья из пахучей, сочной листвы. Они ловят в мягкие объятия ветер, разговаривая с солнцем десятками птичьих голосов. Они скрывают в пушистом подлеске животных, даруя им дом и пищу. Приход ранней осени лес празднует в новых пестрых нарядах, соревнуясь сочностью цвета со скоморохами прошлого. Его живые краски везде: на каждой веточке теплые тона листьев, под каждым кустом холодные — ягод. Но лишь зимой в полной мере ощущаешь всю нежность, всю легкость и хрупкость этой природы. Когда суровая вьюга укрывает землю снежной ватой, когда лютые морозы заковывают оголенные деревья в хрустальные панцири изо льда, несмело, смущенно восходит солнце… И весь мир начинает сиять. Лучи отражаются в мириадах стеклянных граней, и кажется, будто все вокруг излучает свой собственный искрящийся свет. На смену короткому, холодному дню приходит бархатная полярная ночь, и такой низкий, такой глубокий небосвод коронует северное сияние. А в остальное время корейская природа сладко спит, надежно укрытая покрывалом из опавшей прелой листвы. Коренные жители называют родной край «Страной тысячи озер». В незапамятные времена сошедший с гор на полуострове ледник вспорол каменное брюхо здешней земли, оставив сотни шрамов. Со временем пустоты заполнила влага, и с тех пор продолжается вечная битва двух стихий, — камня и воды. На стороне первой — минералы и металл; на стороне второй — миллионы ручейков и бездонное терпение. Человек же может лишь любоваться отголосками этого сражения — сотнями крохотных радуг, родившихся в брызгах разбивающейся о камни воды. Спустя годы от Последней войны на смену людям придут новые формы жизни, а стихии так и будут бороться, — истинным войнам не важна смена декораций. — Нам, слушай, пора привал командовать. Еще немного, и малышня свалится прям на дорогу, — тихо обратился к командиру Кан, обеспокоенно поглядывая на бойцов. Те и вправду выглядели не лучшим образом. Все, как один, бледные, глаза впали. Бежать не пытался никто — уже второй день отряд топал по дороге шагом. Чуть более бодрым утром — и упрямым, вымученным под вечер. Особенно плохо смотрелись Медведь с Лисом, тащившие носилки с Чимином: полное отсутствие осмысленности в нахмуренных лицах, ноги двигаются исключительно силой воли. — Сколько мы за сегодня прошли? — Намджун сверился с часами. Начало темнеть, но солнце по весне заходит довольно рано, и он планировал маршировать еще пару-тройку часов. — Километров двадцать пять, ну, может, тридцать. Местность однообразная — дорога и дорога. Точно и не скажешь. — Меньше, чем вчера. Всего два часа после крайнего перекура и смены носильщиков идем. Такими темпами мы до Чансу только к лету доберемся. — Ну, к лету — это ты загнул, конечно, — прапор с хеканьем поправил лямку тяжелого рюкзака. — Но если мы сейчас парней заездим, то завтра они могут просто не встать. — Буквально в полукилометре в стороне от дороги есть удобная для ночевки поляна, — прозвучал из-за соседнего дерева голос охотника, заставив Кана схватиться за рукоять пистолета. — Тьфу ты, ниндзя хренов, напугал до чертиков! — Радуйтесь, что это я, — хмыкнул Чон и махнул рукой. — Впереди справа увидите поваленное дерево. Оно приметное, не проскочите. Повернете в лес и метров через двести выйдете на поляну. — Сам-то куда? Охотник молча скрылся за деревьями. — Ишь какой… — пробурчал прапорщик, пряча улыбку. Его единственного во всем отряде все меньше раздражала грубость Чона. По долгу службы Кан большую часть времени работал как раз с молодняком. Обучал пацанов держать оружие, ходить строем, защищать родной Муан от мутировавших тварей, а иногда и от более опасного зверя — человека. И за долгие послевоенные годы навидался он всяких ребят — и упрямых, с норовом, и мягких, податливых, как пластилин. А уж после деревни прапор и подавно перестал видеть в действиях охотника немотивированную агрессию. Ну, взбрыкивает парень, как норовистый конь, ничего, и не с такими притирались. Зато вынослив, как тот же самый конь, и дело свое знает, — за три дня ни одна тварь незамеченной к отряду не подошла. Можно, конечно, и на везение списать, но Кан Бэкчон был не из тех людей, что верят в случайности. Вскоре, как и говорил Чон, показалось поваленное дерево. Не заметить его и правда было довольно трудно — на высоте метров трех один из раздвоившихся стволов обломился и рухнул вниз, образовав подобие арки. Свернув с дороги, отряд углубился в лес и через несколько минут вышел на небольшую полянку. — Здесь и остановимся, — проговорил Намджун, окинув оценивающим взглядом место для ночевки. — Командуй, Кан. — Так точно, товарищ командир! — Бэкчон немного небрежно козырнул и продолжил, обращаясь к парням: — Привал, бойцы! Медицина, собери индивидуальные дозиметры, заряди их и иди собирать ветки для подложки. Застудить яйца на снегу — последнее, что нам сейчас нужно. Маша и Медведь, разведите костер. Балалайка, Дондон, на вас растяжки. — Я — Донхен, — пробурчал черноволосый парень, скинув на снег рюкзак и аккуратно укладывая на него СВД со сложенным прикладом. — Хайк, стрелок ты мой звезданутый, не выкобенивайся, — хохотнул прапор. — Что-то я не расслышал, установки приняли? — Есть… — нескладно протянули, простонали вымотанные парни. — Есть на жопе шерсть, — спародировал командира Кан под укоряющим взглядом оного. — А в доблестной корейской армии отвечают — так точно! — Так точно, товарищ прапорщик! — уже хором, хоть и не очень бодро ответил отряд. — Орлы! Выполнять. Приободренные отеческой улыбкой старшего, парни разбрелись каждый по своим делам. Закончивших с установкой растяжек Хосокп с Донхеном Кан отправил следить за периметром, сам же начал разводить второй костер, для «офицерского» ужина. Так уж было заведено в отряде — как бы ни был близок прапор с бойцами, но на командира и себя еду готовил отдельно. «Для поддержания субординации». Благо с появлением Тэхена, так же трапезничающего с их котелка, бремя готовки поделилось поровну. Когда Док, — сегодня, согласно очереди, поваром у «простых» солдат был именно он, — закончил с готовкой, и к костру подтянулись остальные бойцы отряда, из-за деревьев показался охотник. На плече у него болтались связанные за задние лапы тушки, отдаленно напоминающие зайцев. Разве что уши у них были гораздо меньше, да конечности подлиннее. Расположившись в стороне от основного отряда, Чон принялся деловито разделывать добычу. — Только не говорите мне, что он собирается это есть, — обалдело прошептал Хосок, наблюдая, как резво слезает шкура с третьей пары ног животного. Тем временем охотник нанизал часть мяса на заранее заготовленные ветки и закрепил их над костром. Пока импровизированный шашлык готовился, растер на плоском камне потроха дичи с какими-то травками. Потянуло довольно неприятным гнилостным запахом. — Док, ты конечно извини, но я, пожалуй, сыт, — пробормотал зеленеющий на глазах Медведь, отставляя едва ополовиненную миску. — Пойду, отолью. — Под ноги смотри, косолапый. Там у куста растяжка, — в тон ему ответил Донхен, без особого энтузиазма ковыряя алюминиевой ложкой свою пайку. — Медицина, я тоже кончил. Что-то сегодня у тебя хавчик совсем не удался, горький и металлом отдает. С тихим стоном Медведь поднялся и, покачиваясь на неверных ногах, побрел в сторону деревьев. Остальные бойцы, не сговариваясь, вывалили остатки трапезы обратно в котелок. Невнятно бормоча что-то о «неблагодарных транжирах», Док отставил еду в снег, слегка притушил костер и пошел к начальству на ежевечерний доклад. — Ну, Сокджин, что доброго скажешь? — проговорил Кан, когда парень уселся рядом. — Радиационные показатели чуть выше нормы, старшой, — отрапортовал медик, вытягивая ноги к костру. — Но я бы больше удивился, будь они ниже. Местность, в общем-то, чистая. Одно слово — глушь. — А в остальном? Как парни? — Как, как… — Док со вздохом потер лоб. — Вымотаны. Как и все мы, товарищ прапорщик. Здорово нас деревенька подкосила. Знать бы раньше, что там в воздухе отрава. — Что теперь поделаешь, — пробормотал Кан, наблюдая, как командир готовится ко сну. — Откуда мы могли знать? Все ж далековато от нашего. — Могли. Если бы этот, — Сокджин кивнул в сторону охотника, — соизволил нас предупредить. И Сом бы сейчас на ногах был, будто бы нам и без носилок проблем не хватает. — Оставить, медицина, — в голосе прапорщика прозвучали металлические нотки. — Чимин-а — наш товарищ. А мы своих в беде не бросаем… — Так я ж к Сому без претензий! Меня этот… Шаман… — Что? — Да нас всех который день колбасит, а он ходит, будто ничего и не было! — вскинулся было медик, но разом присмирел под осуждающим взглядом прапорщика и продолжил уже тише: — Напрягает это. Сильно напрягает. И, к слову, не только меня. — Так, — отрезал Кан. — Передай этим «не только»: коли аргументированные претензии к парню есть — я выслушаю. В порядке живой очереди. А коли нет, так и нечего пустозвонить. Установку принял? — Так точно, товарищ прапорщик. — Вот и умница. Топай спать. Завтра опять с ранья встаем. Сокджин поднялся и вытянулся в струнку. Для полноты эффекта на мгновение приставил ко лбу сложенную ладонь, развернулся, едва не щелкнув каблуками, и зашагал в сторону солдатского костра. До сего момента молчавший Тэхен шумно вздохнул и пошерудил палочкой в углях, подняв в воздух хлопья тлеющего пепла. — А не слишком ты был с ним строг, Бэкчон? — Не слишком. Взялись, тоже мне, разброд в отряде чинить, — Кан с кряхтением растянулся на лежанке, уставившись в звездное небо. — Молодые они, глупые еще. Чуть не досмотришь — передерутся просто из спортивного интереса. Ладно, спать давай.

***

Утро началось для отряда даже раньше положенного. Буквально с первыми петухами. Этих незатейливых пернатых довольно правдоподобно пародировал срывающийся на крик Скальд. — …ты совсем охренел, ниндзя-недомерок? Я тебя спрашиваю! — Не употребляю, — раздался в ответ низкий, едва не рычащий голос Чон. — Что?! — Батон через плечо. — Да что ты с ним разводишь, Балалайка, — пророкотал Медведь. — Слышь, охотничек, пойдем, отойдем. Решим вопрос по-мужски. — По-мужски! Ой, косолапый, насмешил, — вторил ему едва не ласковый голос напарника. — Он же — форменная баба! Балаклаву напялил, теперь все можно? Гюльчатай, открой-ка личико! — Бэк, — раздался из-за спины прапора глухой голос Намджун. — С молодняком разберись. А то, видит Бог, я сейчас сам… — Понял, Нам… Поминая добрым словом норов некоторых небезызвестных ребятишек, Кан поднялся с лежанки и с кряхтением размял затекшую спину. Потопал к солдатскому костру, у которого уже обещала разразиться драка. Все парни были на ногах. Напыжившиеся, злые до чертиков, они стояли полукругом, сжимая кулаки. Перед ними в обманчиво расслабленной позе расположился Чон. Воздух вокруг него буквально трещал от напряжения, выдавая истинное настроение охотника. Левая рука чуть зашла за спину, как бы невзначай поглаживая черную рукоять клинка. — Эй, ребятушки, чего вы разорались, как девицы в первую брачную? — прервал перепалку прапорщик. — Чего вам не спится с ранья пораньше? Не устали? Так удвоить дневной километраж никогда не поздно. Только сейчас заметившие прапорщика солдаты дружно развернулись к нему и вытянулись. Кан бегло оглядел маленькое войско и пришел к неутешительному выводу, что причина утреннего конфликта была более чем серьезной. Небывалое дело — даже обычно спокойный, как танк, Медведь едва сдерживал эмоции. — Вольно, — выдохнул прапор и, почесав отросшую щетину, продолжил: — Ну, касатики, слушаю. — Да этот… Этот уе… — начал было вновь верещать Хосок, но буквально подавился последним словом, схватив душевный подзатыльник от Юнги. В их отряде, в числе прочих негласных правил, старшими поддерживался так называемый «закон о чистоте речи». Проще говоря, ни Кану, ни, тем паче, Намджуну не нравилось, когда их солдаты ругались, как сапожники. Нет, никто не спорит, что в запале боя парням спускались резкие высказывания. Но в повседневной походной жизни от них желательно было воздерживаться. — Выдыхай, Балалайка, — прошептал Лис и продолжил, уже обращаясь к прапору: — Наш эмоциональный Трубадур хотел сказать, что охотник этот удумал нас травануть. И мы, в свою очередь, в довольно сдержанном и культурном диалоге старались доказать ему, что в этих действиях он не прав. — В сдержанном и культурном? Ну-ну, — прапорщик посмотрел на чересчур искренне улыбающегося парня. — Чон, а ты что скажешь? Охотник некоторое время молчал, исподлобья зыркая на отряд. Он не хотел отвечать. По его мнению, все было очевидно. Но под непривычно теплым взглядом старшего Чон сдался. Прикрыл глаза и коротко повел плечом, будто отбрасывая сомнения. — Захоти я отравить вас, никто бы и не проснулся, — глухо, как до времени спокойный зверь, пророкотал Чон. — Ну да, конечно, тогда какого ху… — вновь заверещал Скальд и схватил очередную оплеуху. — Хосок хотел спросить: тогда какого художественного замысла ты придерживался, кидая в наш костер эти… М-м-м… Потроха, — Лис ехидно улыбнулся. Кан присмотрелся к тлеющим углям. На них действительно дожаривалась, чадя сизым дымком, некая нелицеприятная масса. Запах уже по большей части развеялся, но его отголоски напоминали слегка подгнившее мясо с нотками лежалой травы. — Чон, я слушаю, — угрюмо пробасил Кан. Коротко щелкнул загнанный обратно в ножны клинок. Охотник скрестил на груди руки. — Это не отрава и не яд, — тихо проговорил он, в упор глядя на прапора. — Еще с вечера я заметил звериные тропы вокруг поляны. А ночью к нам подошла пара мутов. То ли одичавшие собаки, то ли волки. Они потоптались и ушли. Но нас почуяли. Могли вернуться с основной стаей. Это, — Чон кивнул в сторону костра, — потроха зайцев и кое-какие травки. Дым от их тления животным неприятен. Им кажется, будто здесь… Мертвое место. И сюда лучше не ходить. — Да он и людям не особо, — пробормотал Док. — Я просто отогнал животных, чтобы они вас спящими не схарчили, — продолжил Чон, будто и не заметив реплики медика. — Повторюсь, захоти я вас отравить — вы бы точно не проснулись. Прапор вздохнул и вновь почесал щетину. — А почему сразу парням не объяснил? Ткань подшлемника на лице охотника натянулась, обозначая контур ехидной улыбки. Только вот глаза оставались холодными — двумя льдинками они буравили чуть съежившегося медика. — Будто меня кто-то спросил, — хмыкнул он.

***

Новый день почти не отличался от предыдущих. Все так же стелилась под ноги разбитая временем трасса, мимо проплывали все те же корявые невзрачные деревца. Здесь, на открытой дороге, снег уже растаял и не мешал тихому, медленному шагу отряда. Слишком медленному. Будто потратив на утреннюю перепалку весь заряд энергии, солдаты буквально волочили ноги. Все чаще то один, то другой отходил в придорожные кусты, откуда после раздавались рвотные звуки. На гневные вопросы Намджуна Сокджин лишь растерянно пожимал плечами. Ведь утром состояние бойцов было, конечно, не аховым, но вполне терпимым. Списать все на банальное пищевое отравление тоже не удавалось: во-первых, паек одинаковый, и будь причина в продуктах, недомогание коснулось бы и командира. А во-вторых, Сокджин сам готовил еду и питался с ребятами с одного котелка, но чувствовал себя вполне сносно, — общая усталость не в счет. Состояние Чимина также внушало опасения. Повязку приходилось менять реже — рана на шее не гноилась; температура спала, и дышал он ровно, но… Не просыпался. При количестве потерянной им крови — если не очнется до утра, можно смело закапывать. В походных условиях вывести парня из комы Сокджину не хватит ни медикаментов, ни оборудования. Да и, учитывая общую протяженность маршрута, командир не позволит тратить дорогие по нынешним временам препараты. А тащить в неизвестность бесчувственное тело, которое может и не проснуться вовсе, — непозволительная роскошь и трата человеческих ресурсов. Да, корейские офицеры своих в беде не бросают! Но живые все же дороже мертвых. И хоть эту простую, казалось бы, истину понимали все, принять, что придется бросить друга, члена семьи было трудно. Больно. Неправильно. Ведь человека определяют не звания, не социальный статус, не доход, не внешние признаки — прямая спина, две руки, две ноги, голова. Человека определяют поступки. Мысли. Способность действовать иррационально, вопреки всем известным «надо» и «обязан», наплевав на животный инстинкт самосохранения. Потому Сокджин и продолжал хлопотать над спящим мертвенно-бледным Чимином. Потому уставшие, больные бойцы, едва способные передвигать собственные ноги, упорно тащили носилки. Даже в мыслях не позволяя себе жаловаться или, тем паче, решить бросить. Скрытый деревьями, Чон хмуро наблюдал за этой ни дать ни взять ритуальной помощью. Постоянно курсируя вокруг отряда в поисках возможной опасности, он нет-нет, да останавливал взгляд на изможденных лицах бойцов. И в холодных глазах, где-то за изумрудной радужкой, проскальзывали тени подавляемых эмоций: омерзения ли, недоверия, насмешки, смятения. Что-то едва видимое, едва ощутимое. И когда эти призраки чувств касались холодного разума, охотник опускал голову и передергивал плечами, отгоняя их прочь. На очередном привале бойцы попадали на землю и не смогли встать. Не подействовали ни ругань Намджуна, ни уговоры прапорщика. Сокджин, как мог, хлопотал над больными. Но опыта ему явно не хватало — как-никак, совсем недавно обучение закончил. В отряд он был направлен по рекомендации старшего врача Муан. К сожалению, в нынешнее время обучить высококвалифицированных врачей было практически невозможно. Умеешь накладывать повязки, штопать раны и отличаешь жаропонижающее от слабительного — уже медик, в любом поселении с руками оторвут. Вот с вояками все гораздо проще — кто в суровых заполярных землях выжить смог, уже киношному Рембо фору даст. Жизнь учит. Закончив с установкой растяжек, Кан подошел к сидящему на валуне охотнику. Тот от нечего делать занимался чисткой пистолетов. Но даже за скрежетом металла и шорохом шомполов все равно услышал приближающегося прапорщика. — По делу? — бросил Чон через плечо, не отвлекаясь от работы. — Ишь, заметил, — хмыкнул Кан, присаживаясь рядом в траву. — Нужно быть напрочь тугоухим, чтобы… — начал было Чон, но замолчал. Отложив в сторону оружие, он выжидательно уставился на прапора. Пауза затягивалась. — Ну, что у тебя? — скрипнув зубами, прошипел охотник. — Да в общем-то… — прапорщик запнулся и, резко выдохнув, решил не юлить: — Слухай, Чон, тот дым… Газ… Короче, что там в деревне было. Могло так на парней подействовать? — С понтом дела хочешь опять на меня все спихнуть? — хмыкнув, Чон изогнул бровь, одним жестом показывая, что он об этом думает. — Да нет, — протянул Кан и тяжело вздохнул. — Просто хочу найти причину. Док у нас молодой еще, не справляется. А коли это токсин баншей, то, может, ты… — Нет. — Не хочешь лечить парней? Они же так… — вскинулся прапор. — Во-первых, они мне — никто, — перебил его Чон. — И я ничем им не обязан. И в няньки-сиделки не записывался. А во-вторых, — охотник перевел взгляд на лежащих вокруг костра парней. — Что там? Слабость, озноб, затрудненное дыхание, рвота, диарея. Не те симптомы. Токсин банши выводится из организма в течение часов двенадцати максимум. Больше похоже на банальное пищевое отравление. А с ним любой медик-недоучка справится. — Но еду они по очереди готовили, — ответил поостывший Кан. — И Сокджин питался с ними с одного котла. А он-то более или менее в норме… Хмыкнув, Чон вернулся к чистке оружия. Поняв, что ничего больше от него не добьется, прапорщик встал и пошел к своему костру.

***

Темный небосклон раскинул свои бархатные крылья до горизонта. На его пузе уже начали весело перемигиваться кокетливые звезды. Серебристый месяц, откинув пушистое одеяло облаков, умиленно прислушивался к мерному дыханию спящих людей, укоризненно посматривая на копошащуюся у притухшего костра тень. — Если добавишь в кашу морковник, то парни максимум просрутся. Что только ускорит вывод токсина из организма, — тихонько проговорил за спиной тени Чон. Возившийся у костра вздрогнул, выронил из рук пучок травы и развернулся, ошалело уставившись на охотника. Он мог поклясться, что всего секунду назад видел, как тот тихо спал чуть в стороне, на краю опушки. — Вот это — настоящий болиголов, — продолжил Чон, протягивая растение. — Смертельная доза. Все, как ты хочешь, Док.