Ядерная война

Она расслабленно откинулась на подушки, разметав на посеревшей наволочке черные с проседью волосы. Блаженно улыбаясь, уставилась в потолок, шаря по кровати полноватой рукой. Вот ладонь ее наткнулась на теплую, чуть влажную спину. Улыбнувшись шире, она перекатилась на бок и погладила костлявую поясницу. — А ты хорош, — хохотнула женщина, наблюдая, как парень, склонившись с кровати, шарит по полу в поисках штанов. — Хоть и неопытен, зато какое рвение! Давно такого удовольствия не получала. Может, повторим как-нибудь? — Я свою часть уговора выполнил, — глухо отозвался парень, вставая с кровати. — Дело за вами. — Какой ты скучный, — протянула женщина, вновь откидываясь на подушки и позволяя простыне кокетливо сползти с полуобвисшей груди. — Не переживай. Сегодня же напишу рекомендательное Намджуну. Только зачем тебе в боевую группу? Я бы могла выделить местечко потеплее, при штабе. Будешь сидеть за стенами, в безопасности. Сытый, довольный. И я недалеко. — Я был бы рад, — жеманно отозвался парень, целуя полную ладонь и надеясь, что темнота скроет омерзение на его лице. — Но вы же знаете, Чан Мирэ, мой брат… — Да-да, твой бедный братец, — хохотнула женщина, поглядывая на молодого любовника из-под полуприкрытых век. — И можно просто Мирэ. Мы же не чужие теперь… Сокджин тихонько прикрыл за собой дверь и, опустив голову, побрел по коридору. Сжимая кулаки, он надеялся, что в такой поздний час никому не приспичит в туалет или попить. Меньше всего ему хотелось, чтобы хоть кто-нибудь заметил, как он выходил из комнаты старшего врача. И уж тем более — чтобы кто-либо узнал, чем они там занимались. Парень вышел на улицу и подставил лицо холодным пушистым хлопьям снега. Тая на коже, они маленькими ручейками вспахивали его щеки. Нет, Сокджин не плакал. Не сказать, чтоб с ним случилась такая уж трагедия. С чисто физиологической стороны — как раз наоборот. И он сам к этому стремился, добивался, как мог. Только вот теперь никак не проходило отвращение, ощущение грязи. За ночь намело прилично, и парень, набрав в пригоршню снег, с силой растер им лицо. Колючие ледяные кристаллики царапали кожу, вызывая кратковременную слабую боль. Впрочем, Джин почти ее не замечал. Он яростно оттирал руки, пытаясь смыть с себя запах этой женщины, ее кисловатый пот. Надеясь, что ладони забудут мерзкое ощущение ее толстой туши. Ему казалось, что он насквозь пропах горьким дыханием. И все равно парень улыбался. Криво, натянуто, но улыбался. Он стал еще ближе к своей цели. От долгожданной мести его отделял какой-то крохотный шажок. Вернувшись домой, Сокджин заметил, что брат не спит. Хенук сидел на кровати, наблюдая за медленным танцем снежинок за окном, и беззвучно шевелил губами. По подбородку его сползла ниточка слюны. — Хенук, ты чего не спишь? — ласково спросил Джин, присев на край кровати. Парень повернул к нему обезображенное лицо и улыбнулся, издав нечленораздельные звуки, так напоминавшие лепет маленького ребенка. Вытерев слюну краешком простыни, Сокджин уложил брата и еще некоторое время сидел рядом, дожидаясь, пока тот уснет. Старший брат, кто бы мог подумать. Совсем недавно — сильный, высокий, по-мужски, без смазливости, привлекательный. Талантливый молодой врач, член элитной боевой группы. За ним буквально охотилась одна половина женского населения Муана, а вторая тихо рыдала по нему в подушку. Сам Сокджин и не мечтал хоть когда-нибудь стать похожим на него. Совсем недавно. Какой-то месяц назад. А теперь? Теперь это безмозглый дебил, неспособный даже слюну остановить, не то что самостоятельно справить нужду. Уродец. Обуза. Но все равно брат. Единственный оставшийся родной человек. Покалеченный, разбитый. Уничтоженный. И все из-за него. Все из-за Намджуна и его темных делишек. Из-за несанкционированных рейдов куда-то на юг. Жаль ему, видите ли. Все, что сможет, сделает. Да пусть засунет свою жалость в задницу! Любит он своих парней, дорожит ими… Как же, видим! Вот он, его «дорогой боец», лежит, разметавшись на кровати, даже слова сказать не может. Ссытся в постель, как младенец. Да какой он командир, если отряд свой уберечь не смог? Мразь он, а не командир. Сокджин до хруста сжал кулаки. — Отомщу, — прошептал он, разглядывая блаженное лицо Хена. — Я отомщу за тебя, брат. Уничтожу его…

***

Ночная тьма стерла с лица Дока индивидуальность, превратив его в безликую маску. Красноватые блики притушенного костра рисовали на нем новые черты — морду хищника. Озлобленную, яростную. Сокджин прошел через многое, чтобы попасть в отряд Намджуна, — едва не экстерном стал врачом, переспал с наставницей ради доступа. Терпел первые недели в группе, тяжелую физическую подготовку, научился двуличию, стал мастером лжи. Только ради этого момента. Момента, когда он сможет отомстить, ударить по самому больному ублюдка — по бойцам. Немного жалко парней, они сдружились. Сокджин будет их помнить. Но вот брата, а, главное, себя ему жаль гораздо больше. Жаль, что пришлось так быстро взрослеть, жаль беззаботную жизнь, которую он потерял вместе с разумом брата. Жаль достатка и места в замкнутом обществе Муана. Он потерял все. Из-за Намджуна. Но ждать уже недолго. В его руках последняя доза болиголова. Добавить в оставшуюся с вечера кашу, парни ее съедят, и все. Восходящий паралич тела, перерастающий в паралич дыхательных путей. Баста. А вину возложат на так удобно подставившегося охотника. Не соберись этот дурень мутить с костром, якобы зверей отгонять, Джину пришлось бы еще думать, как выкрутиться. Но все сложилось как нельзя лучше. — Если добавишь в кашу морковник, то парни максимум просрутся. Что только ускорит вывод токсина из организма, — раздался за спиной Джина тихий голос охотника. Док едва не подпрыгнул. Рывком поднявшись на ноги и развернувшись к Чону, он выставил перед собой нож, которым мгновение назад нарезал траву. — Боюсь, боюсь! — проговорил охотник, поднимая руки, но тут же замер. — Хотя нет, у меня причиндал подлиннее будет. Одним быстрым, неуловимым движением Чон выхватил из-за спины клинок и вытянул его вперед. Кончик вороненого мачете ткнулся в ямочку между ключицами Джина. Тот нервно сглотнул. — Ну что, махать железом будем? — охотник чуть повысил голос. — Или ты хоть раз сначала ушами поработаешь? Док опасливо глянул на лежащих вокруг солдат. Но те спокойно спали под аккомпанемент нарастающего храпа Медведя. — Не волнуйся, — хмыкнул Чон, проследив за взглядом Сокджина. — До утра не проснутся. И поверь, выспятся, как младенцы. — Что ты с ними сделал? — прошептал Джин, опуская нож. — Ничего вредного для здоровья. Чон вернул клинок в ножны. Пройдя мимо застывшего медика, пинком отодвинул от костра ноги Скальда и уселся по-турецки на землю. Положив рядом на камень пучок молодого болиголова, охотник взял веточку и стал лениво переворачивать угли в костре, наблюдая, как то разгораются, то вновь тухнут на них язычки пламени. Джин разглядывал молчавшего Чона, пытаясь прочитать или хотя бы просчитать его дальнейшие действия. Зря. Медик не понимал этого человека. Да и человека ли? Они ведь так ни разу и не видели лица охотника. Не замечали, когда тот питался, справлял нужду, спал. Не знали, о чем он думает. Чон же, казалось, видел их насквозь. Это не просто пугало. Временами Док ловил себя на мысли, что под сканирующим взглядом проводника его охватывает едва ли не первобытный ужас. — Если ты думаешь, что я сейчас начну объясняться, то сильно ошибаешься, — проговорил Джин, присаживаясь. — Если ты думаешь, что я сейчас начну тебя отговаривать, то ошибаешься еще сильней, — в тон ему ответил парень. — Ваши разборки — не мое дело. Они вновь замолчали, прислушиваясь к потрескиванию углей и заливистому храпу Медведя. Где-то далеко завыл волк, — точнее, то, что заняло его место. В голых деревьях зашуршала пичуга. Лес не спал. Даже ночью он продолжал жить, дышать. — Это месть… — вдруг прошептал Сокджин. — Удивил, — хмыкнул Чон. — Ничем другим это быть и не могло. Хрустели угли, шелестел ветер, — еще по-весеннему промозглый, так свойственный карельскому краю. — Я… — начал было Док. — А знаешь, — перебил его Чон. — Я ведь и сам не понаслышке знаком с местью. И уяснил одно: ее силу серьезно переоценивают. От мести не становится легче, она не приносит покоя. А удовлетворение длится слишком недолго. Вот с муками совести — другой разговор. Они-то преследуют до гроба. — Ты вроде не собирался меня отговаривать. — А я и не отговариваю, — хохотнул охотник и кивнул на камень. — Вон, настоящий болиголов. Не та похожая, но безобидная хрень, что у тебя в руках. Раз решился — кидай в котел. Мешать не стану. — Почему? Чон вновь хмыкнул и перекинул веточку в другую руку. — Со мной однажды произошел забавный случай. Когда я только поселился в кванджуском убежище. Недалеко от нас было… да что там, — было и есть, что с ним случится. В общем, еще одно поселение в старом монашеском остроге. Добротное, прям крепость. Общиной называют. Люди там разные живут. Как и везде. Те, что посильнее да похитрее, власть прикарманили. А зазевавшиеся стали чернорабочими. Рабами. Первые живут теперь, как цари, — сытые, одетые, в безопасности за высокими стенами, в обнимку с огнестрелом. Техника у них имеется, на всякий пожарный. А вот вторые — пашут так, как даже скотине не положено. Не помнят, когда в последний раз сытыми были. Да и внешне уже людей мало напоминают — ходячие трупы, — охотник помолчал, прикрыв глаза. — Так вот. Выслеживал я как-то тварь в тех краях. И как раз на Общину-то и наткнулся. За стенами женщины работали — собирали что-то. А в кустах, прямо по моему ходу, толстокожий боров пыхтел над девушкой. Она была явно против: кричала, пыталась выкрутиться. За что пару раз отхватила кулаком по лицу. Мне бы пройти мимо… Только вот, когда я собирался уйти, этот урод в воспитательных целях пнул девушку в живот. Так, что ее над землей подкинуло. И я не выдержал. Ломанулся вперед, перерезал гниде горло. Склонился над бедняжкой. — А зачем? — ответил вопросом на вопрос Чон. — Зачем так дорого покупать свободу тем, кому она и даром не нужна? Охотник поднялся и рывком сорвал с головы подшлемник. Свет бледнеющей луны преломился в отросших русых волосах. Глубоко вздохнув, Чон повернулся лицом к обалдевшему медику и улыбнулся. — В общем, решай, что будешь делать, Док. Мешать или уговаривать не буду. Не в моих интересах. Но если ты выберешь месть… Одним смазанным движением Чон оказался совсем рядом с сидящим Сокджином. Прижал пальцы к ямочке между его лопаток, нажал, размазывая подсохшую капельку крови. — Я дам тебе дня три форы, — зашипел охотник; из его глаз пропало веселье, и они вновь превратились в ледяные изумрудные камни. — А потом загоню, как животное. Найду, в какую бы щель ты не забился. И даже не пытайся надеяться на быструю смерть. Ведь убийство, сколько бы ни было оправданным, — остается убийством. И за него необходимо карать. Выпрямившись, Чон натянул на голову балаклаву и зашагал в сторону леса. Весенний шаловливый ветер донес до Сокджина едва слышимые, полные непередаваемой печали и боли слова: — Мне же терять нечего… Док сидел у костра, положив руку на пучок болиголова. Подвядшие листочки щекотали ладонь. Он безмолвно задал охотнику так и не прозвучавший вопрос: «Ты не убьешь меня? Прямо сейчас? Пока я еще не совершил то, чему буду радоваться всего пару мгновений, а жалеть — всю оставшуюся жизнь? Недолгую, кстати, жизнь. Ведь с этой ношей… Я не смогу…» Под закрытыми веками Джина хищно улыбнулись бледные губы, обнажая острые животные клыки. В ушах шелестели бумажные листья мертвой сирени. «Убить невиновного? Зачем так дорого покупать свободу тому, кому она и даром не нужна?» Вздрогнув, медик откинул ядовитое растение прочь. Ослепленный светом костра, он не видел, как едва заметно дернулся на своем ложе Тэхен. Глаза мужчины были открыты.

***

Утро встретило бойцов бодрой руганью прапорщика на пару с душевными пинками по мягким местам. — Давайте, касатики! — вещал Кан, попутно замечая, что парни выглядят гораздо лучше. И явно выспались. Что добавляло его душе радости. — Солнце высоко, и негры пашут. И так до обеда продрыхли, как суслики. Отец-батюшка уже гневаться изволил! — Ну, мамочка, еще пять минуточек… — промямлил Хосок, плотнее укутываясь в походное покрывало. — Сыночек, — елейно проговорил прапор, наклонившись над чмокающим губами парнем. — Еще пять минуточек, и ты у меня весь день будешь переть носилки! Еще и цинки на тебя повешу! А ну поднял зад, ленивец-переросток! Окончательно наведя в рядах бойцов шороху, Кан, насвистывая задорную мелодию, потопал к костру командира готовить завтрак. Точнее, разогревать ужин. — Слышь, косолапый, — кряхтя обратился Лис к напарнику. — Ты медицину не видел? Башка как с похмелья раскалывается. — Нет, — коротко ответил Медведь, приседая и растягивая затекшие за ночь ноги. — Шмотье его тут. — Вот черт ушастый. Ну, кто за него жратву готовить будет? Пока бойцы переругивались по поводу очередности готовки, проснувшийся-таки Скальд тихонько ретировался в соседние кусты. И примостился уже исполнить утренний ритуал, как… — Товарищ прапорщик! Товарищ командир! Беда! — забыв натянуть до конца штаны, Хосок вынесся на поляну. — Там… Там… Парень не переставал прыгать, взмахивая едва не всеми конечностями в сторону покинутых кустов. В крайне взволнованной речи трудно было разобрать что-то, кроме: «А я! А там! А он!», — и прочих союзов и местоимений. — Отставить! — командным голосом рыкнул Намджун, моментально прекращая этот ходячий цирк. Капитан усиленно хмурил брови, всеми силами борясь с рвущейся на лицо улыбкой. Уж больно потешно выглядел Скальд, оттанцовывая со спущенными штанами какой-то неизвестный папуасский танец. — Есть, — взвизгнул парень, вытягиваясь в струнку. Избавившись от препятствия в виде непрерывно дрыгающихся коленей, камуфлированные штаны его окончательно скатились на землю, открыв миру бледные до белизны худые ноги. Коротко прыснув, прапорщик вернул на лицо серьезное выражение и, опасливо поглядывая на покрасневшего командира, отвесил Хосоку подзатыльник. — Портки подтяни, срамота! — Дождавшись, пока суетящийся парень справится с толстым солдатским ремнем, он продолжил: — Что тебя там так напугало, девица ясная? — Там Док, — тихо и как-то жалобно прошептал Скальд. — Показывай, — пробасил Кан, нахмурившись. Продравшись сквозь корявые цепкие ветви деревьев, отряд столпился на небольшой полянке. Говорят, смерть приходит в разное время. Кого-то застает в постели, кого-то прямо на ходу. Кто-то умирает медленно, мучая и себя, и окружающих, а кому-то везет получить билет на экспресс «Царство Морфея — Тот свет». Некоторых Костлявая даже красит — стирает морщинки страдания и беспокойства, приносит покой. Только все эти прелести явно не касались висящего на дереве тела. — Снимите его, — тихо проговорил Намджун. Стараясь как можно реже смотреть на посеревшее, будто обтянутое пергаментом, лицо, на вывалившийся язык, на заломившуюся под непривычным углом шею, солдаты сняли труп друга с дерева. Окоченевшее тело никак не хотело выскальзывать из хватки ременной петли. — Бэкчон, — прошептал Тэхен, обращаясь к прапору. — Если мне не показалось, у него в руке что-то зажато. Кан молча кивнул и подошел к лежащему на земле телу. После недолгой борьбы с застывшими пальцами ему удалось вытащить из ледяной ладони тетрадный листок. Пробежав глазами по строчкам, он так же молча отдал предсмертное письмо командиру и ушел в сторону разбитого лагеря. У солдатского костра сидел Чон и что-то тихонько рассказывал укрытым одеялом носилкам. Подойдя ближе, прапор заметил, что с земли ему улыбается пришедший в сознание Чимин. Перед глазами Кана все еще стояли дрожащие строчки письма. «Старшие, ребята, простите меня…»