Парадокс молодого Солнца

      Прошёл ровно год с событий, описанных в работе…              По законному праву наследной крови в Кёнджу правил именно Юнги, он сразу издал указ о том, что вне зависимости от гендера править имеет право и альфа, и омега. Работа у него была не из простых, ведь если Пхеньян погряз в нищете, голоде, жестокости и коррупции, то Кёнджу полностью пришлось восстанавливать из крови, пепла и костей.              Пусть Юн и упрямился, и нос воротил от помощи соседнего государства, тем не менее Чонгук частенько отправлял к нему лучших скульпторов, архитекторов и строителей. Да, через несколько недель после войны Чон уехал обратно домой — в Ульсан, все-таки он достаточно времени провёл порознь со своими государственными обязанностями, а он на минуточку до сих пор является правителем.       С Пхеньяном было сложнее, Юнги ожидал, что за власть возьмётся Тэхён или Чимин, но те, через полгода разгребаний обязательств решили посвятить себя целиком и полностью любимым делам — Тэ — науке, Пак — обучению и воспитанию детей. На помощь пришел удачно воскресший Ким Джин, ака бывший муж прошлого государя. Данная новость была воспринята населением с огромным шоком, но как только упомянутый рассказал малую часть своего жизненного пути и очертил первые шаги дальнейшего развития — народ сам захотел видеть такого человека во главе. Джин вернул себе законный престол и даже отметил это событие незадолго до свадьбы министра Кима и министра Пака (еще одна причина, по которой они не собирались править и брать на себя такую ответственность).              И казалось бы, у всех всё хорошо сложилось, города постепенно восстанавливаются, растут, развиваются — да только один суровый Правитель, по утрам раздающий приказы и слушающий подношения, ночами засыпать не мог на холодной кровати, от одиночества съедал себя на завтрак и понемногу загибался от тоски. Дела оставить Юнги не может, доверить всё и вся — не его стиль, окружают парня сплошные министры и чиновники, а из друзей — никого, Джин и тот только месяц погостил в самом еще начале, а как императорский ханбок фиолетовый надел — так и пропал в работе.       Из Ульсана пишут часто, хоть и сообщение еще не налажено, задержки вечные — письма насквозь пропитаны такой трепетной любовью, такими нежными чувствами и такой сквозящей грустью, что Мину действительно иногда хочется бросить всё, сложить руки и отправиться к своему любимому, который этот план и предложил.       Блондин каждую субботнюю ночь под ликом луны сворачивается клубочком под расшитым золотом, в ладонях сжимает очередное длинное письмо и слышит ржание специально отобранного ульсанским Импеа жеребца редкой породы, которого отправляют всякий раз вместе с гонцом на случай, если Юн решится на «бегство».       Чон каждый раз присылает новую лошадь и каждый раз встречает пустое седло со вложенным во внутренний карман лоскутом ткани на утро вторника. Альфа подолгу смотрел на лучи восходящей звезды, пока Юн засыпал с лунным светом.              «Еще не время» — постоянно пишут из Кёнджу, «ещё не время» — твердят родители Гука, но время — понятие слишком растяжимое и субъективное, а Чону не хочется бросать на самотёк ситуацию, он подобно спутнику отдалился от своего солнца, давая тому свободу и вольность решений, однако, проходя апогей, спутник готов вернуться на орбиту под силой притяжения.

***

             Юнги делал очередной обход по территории дворца, наблюдая за игрой закатных зайчиков на пробившейся зеленой травке сада, устало качал головой, распушивая сваленные под убором волосы и вышагивал маленькими шажками по выложенным камням. Он отослал всю охрану, ибо никто не посмеет пробраться к личным покоям вечно хмурого и некогда жестокого убийцы бывшего Правителя Пхеньяна и нынешнего Кёнджу.        Лёгкий ветер треплет одежду, заставляя тени плясать под свою симфонию, и Мин ею заслушивается. Останавливается на одном месте, руки за спиной сведены, глаза прикрыты, а макушка к небу обращена — такие золотые минуты покоя, такие важные и такие расслабляюще-драгоценные.       Вот только Император не улавливает в этом природном оркестре чужака, смельца, того, кто решил совершить самый непростительный грех и напасть на своего владыку. На голову блондина надевается шелковый мешок из темно-синей ткани, а к носу прикладывается платок с каким-то очень концентрированным травным запахом.              Сознание отключается.       Конечности немеют.              Мин даже ничего понять не успевает, не то что ответить обидчику или вырваться из захвата. Единственное, что он осознает — насильственных действий, причиняющих боль или оставляющих увечья, не было.              

***

             Следующий раз, когда блондин приходит в сознание, он оказывается в небольшой новой повозке, укрытый даже чем-то мягким и теплым, на лице мешающей ткани не оказалось, а значит парень успел различить потёмки на улице и даже чью-то знакомую шевелюру под светом фонаря. Только ненадолго озарение посетило юношу, скорее даже больше успокаивая, что похищение носит несколько несерьёзный характер, а после отключает мозг вновь, заменяя реальность чёрной картинкой, дав положенный отдых организму.              Очевидно, по прибытии в пункт назначения, сквозь пелену Юн умудряется вырвать кусочки переговаривающегося шепота, затем тело настигло чувство невесомости — окончательное выныривание из пучины забвения сопровождалось феерической картиной, где главный похититель обжигается о разведённый костёр.              — Проснулся? — Спрашивают с самой невинной улыбкой, которая только может существовать на всем белом свете.       Юнги бурчит что-то нечленораздельное, поправляет легкую шкурку на плечах и смотрит слишком пронизывающе, — Чонгук…       — Клянусь, те травы, которые должны были расслабить тебя, посоветовал Джин, так что они никаким образом не должны навредить.       — Ты серьезно думаешь, что это единственное меня волнующее? И хватит уже по любому вопросу обращаться к Киму. — Блондин насупился совсем как снегирь, в душе не оценивая такой шикарной кражи самой ценнейшей вещи — его самого.       — Согласись, у меня не было иного выбора, — Гук поднимается с корточек, в последний раз смотря на языки жёлтого пламени, и присаживается подле похищенного, опутывая того мощными руками, не раз бойни знавшими, — пригласи я тебя в Ульсан, ты бы не приехал.       — Я знаю Ваше превосходительство, вы бы заперли меня в своих покоях и больше в Кёнджу я не вернулся бы.       — Между прочим, в самых лучших и просторных покоях! — Чон на себя тушку Юна облокачивает и носом в локоны зарывается, — но будем честны, такой план присутствовал в моей голове.              Мин на это лишь фыркает и плотнее спиной к груди горячей прижимается.              — Тебе стоит избавляться от привычки ходить без охраны, Юни, везде, кроме Ульсана.       — А я думал, ты меня защитишь от всего, что скрывает в себе эта бренная реальность.       — Я найду и достану тебя в любой части этого и не только мира, но рисковать не собираюсь, тобой уж точно.       — И скажи мне на милость, о Великий, как ты Чоя подговорил? Его макушку рыжую не скроет даже самая темная ночь.       — Он был организатором, к слову, именно он у Джина настой и выцепил.       — А он не сдается заполучить сердце нашего монаха. — Блондин глаза блаженно прикрывает, стоит Чону прикусить мочку уха.       — Им есть с кого брать пример, да, моя неприступная крепость?       — Я раскрыл перед тобой ворота и убрал войско, что тебе еще нужно, ненасытный?       — Чтобы ты капитулировал окончательно, и я смог бы забрать тебя в свой дворец.              Томный голос, пробирающий до самых косточек, до каждого хрящика, до каждой ноющей мышцы в теле; Чонгук руки свои на шейку лебединую перемещает, пальцами растирает её, разминает и шепчет:       — Ты слишком заработался, слишком многое взвалил в который уже раз. Я хотел, чтобы хоть чуть-чуть отдыха познало твое тело, измученное вечными совещаниями, тренировками и течками без альфы, пусть мне и пришлось вывезти тебя насильно, — он прикладывается губами к первым позвонкам, — прости за неудобство импровизированной постели.              А Юнги искренне счастлив, что его все-таки вытащили из дворца и не куда-то, а в самое что ни на есть значимое место для них обоих — башня Чхомсондэ. Теперь ясно, почему они так долго сюда добирались. Пока истосковавшийся по теплу омега подставляется под ласки, глазами блондин поглощает целое марево звезд, покрывало прекрасной ночи, где с восточной стороны уже виднеются задатки новых суток. Само по себе строение стало выглядеть намного лучше, многие вещи здесь достроили, подстроили, укрепили, но верхушку оставили нетронутой, такой, какой ее запомнил Мин.       Они совсем, как и прежде полулежат на раскиданных шкурах, рядом размеренно потрескивает огонь, даря незабываемый танец пламени, от хвойных деревьев по округе ветер разносит невероятный аромат масел, а сверху — необъятный купол из рассыпавшихся ярчайших мечт и судеб.              Юнги подмечает тот момент, когда благородный массаж начинает плавно перетекать в интимную метафору, подмечает и мягко улыбается. Да, он очень скучал по этому забытому ощущению защиты, свободы, легкости и надёжности — этим коктейлем можно проникнуться только в руках альфы по имени Чон Чонгук. Посему парень поддаётся чужому напору, не возражает против рук, хозяйничающих под имперской накидкой — ладони приятно холодят вмиг вспыхнувшую кожу, поглаживания сменяются на более собственнические сжимания и смятие, отчего Юн глухо постанывает, перебивая треск диких цикад.              — Я думал, ты хотел, чтобы я отдохнул? — С издевкой вопрошает.       — Хотел, но не могу сдержаться.       — Как тебя еще на год-то хватило, — Мин разворачивается и в глаза желанные напротив смотрит.       — Ну так, я же Великий Чон Чонгук из Ульсана. Любой другой на моем месте, — вот только триаду перебивают чересчур нежным и сладостным поцелуем засахаренных губ, после которого остается легкое послевкусие.       — Мне не нужен любой другой. — Серьёзным тоном заявлено.              На этом их разговор был окончен, отныне используется только язык тела. Они сплетаются подобно морскому узлу, ни на миллиметр не позволяя рассоединиться, ни одну расчерченную клеточку кожи не пропуская, дарят друг другу забытое и такое важное накопившееся тепло и уют.              Чон успел утопить туловище под собой в коротком мехе одежд, одаривая мурашками везде, где успел пройтись язык, вычерчивая узоры и иероглифы любви; он ловит ртом бусинку сосков, наваливаясь сверху, не забывает руками обвивать бока, продолжая умасливать ребра и впалый от позы живот; глаза не разрывают зрительного контакта, впаиваются друг в друга с желанием не-то сожрать, не-то погубить в себе, схлопывая медово-карамельные воды над головою.       Гук опускается влажным следом ниже, оставляя грудные мышцы пока в покое, подходя к сокрытому атласовой оборкой члену; брюнет мажет по нему губами, пальцами огибает основание, языком слизывает предэякулят, играясь и мучая, но только слышит приглушенно-страдальческий стон, как вбирает головку в рот, постепенно насаживается, посасывая и заводя основание то за одну щеку, потом за другую. Юнги весь извивается ужом, сильнее в халаты путаясь, все еще стесняясь, плутая не только в одежде, но и собственных затапливаемых чувствах желания, самоотдачи и вожделения.       Сам ладошками в волосы смольные зарывается, сам направляет, под ритм ему нужный подстраивает и наконец ощущает давление внизу живота, резкий всплеск всех гормонов разом, кончает. Чон медленно отстраняется, одним уголком губ улыбаясь, а оттуда маленькая струйка белесой жидкости стекает.       Для альфы безумное наслаждение видеть своего мальчика столь раскрепощенным, довольно-уставшим, красивым, полностью нагим и открытым, однако большее наслаждение приносит видеть его жутко смущенным, раскрасневшимся, с томно поднимающейся грудной клеткой, розовыми щечками, расхристанными прядями и раскрытыми длинными, стройными ногами.              Гук опять склоняется над крохотным телом Императора своей жизни, смотрит на пульсирующий анус и решает помучить Юни еще немного, все же подготовка должна быть основательной; язычок ловко юркает в расслабленное кольцо, где к природной смазке добавилось еще и родное семя, оглаживает им стеночки и надавливает на особо чувствительные зоны, которые сейчас очень сложно скрыть. Низкие хриплые выкрики ничуть не мешают развернувшийся гармонии природного хора, а лишние телодвижения только сильнее стимулируют возбуждение. От этих жгучих рук, от пылающего взгляда, от тянущего чувства и трепета где-то внутри — просто никуда не деться, не сбежать. Это настолько невероятно, невозможно и прекрасно, что буквально подбрасывает и возносит на облака, предавая телу лёгкость, невесомость, окутывая его в кокон из нежного тумана, обласкивая лучами теплого солнца и даря неимоверное чувство правильности.              

***

             Вся эвфония длилась в аккурат до утра, когда небо уже начало приобретать темно-бирюзовые оттенки, но звезды были все еще ярко видны. Чонгук завершает последние толчки в податливое тело, разнеженное, отогретое, в руках распятое и воскрешенное, к луне вознесенное и звезде подаренное — опускается мягко рядом с любовью всей своей жизни, смотрит в лисий довольный прищур, укрывая первой попавшейся накидкой, и спрашивает заученную фразу:              — Поедешь со мной в Ульсан?       — Еще не время…              Альфа валится на спину, смеясь, и прижимает к себе пластилиновую тушку, совсем позабыв о привезенном вине, фруктах и сырах, ожидающих у затухшего костра.              — Ничего, я дождусь.              

***

             Джин сидит на террасе дворца и второй час слушает серенады от Чоя, который тут же из Чхомсондэ, выполнив дружеский долг, рванул в Пхеньян, по старой дружбе пробрался через казармы во двор и теперь поёт для одного единственного высокого омеги-шатена, в которого влюбился со времен их общего проживания при трактире. Рыжий специально выбирал самые романтичные рассказы, сюжеты, действительно отрабатывал голос, надеясь, что ему выпадет возможность всё продемонстрировать.              И вот, Император Ким опустошает очередной бокал красного под грустную историю неразделенной любви — да, омега не спал всю ночь и готов повторить такой подвиг несмотря на все дела государевы — возносит взгляд пышных ресниц к небу, словно спрашивая у кого-то разрешение, пуще кутается в ночной халат и выходит, показывая своему воздыхателю, что его слушали всё это время.              — Поднимайся, только через лестницу, а не как в прошлый раз! Выпьем, — мелодичный голос расплывается по округе, заставляя чужое сердце кричать.              А Джин стоит смущенно, думая, что когда-то его любимый всего чего хотел — чтобы у омеги была счастливая жизнь, так может пора бы перестать от счастья бегать?              — Ты одобришь мой выбор, Чон Хосок? — Бурчит сам себе под нос шатен, как на небе мерцает падающая звездочка, которую Ким еле-еле разглядит… Одобряет.              

***

             Два месяца спустя…              — Импеа! Импеа! — В тронную вбегает евнух-слуга. — Вам новость из Кёнджу.       — Что за новость?       — Император Мин отправил Вам часть новоизданного закона и письмо с просьбой личного донесения.       — Зачитай! - Хотя брюнет искренне недоумевал, зачем Юнги отправлять ему вырезки из законов его государства.       — Отныне, с его Императорского Величества, даруется право занимать важные должности и позиции, посещать советы и собрания, как альфам, бетам, так и омегам, однако, если омега находится в положении, ему позволено на добровольной основе сложить свои обязанности на доверенное лицо без потери звания и должности. Утверждаю.              Евнух кланяется челом об пол, а затем приносит небольшой золотой льняной конверт на подносе Чонгуку. Тот бегает лихорадочно глазами по строчкам, серьезное спокойствие сменяется на беспокойство, страх, не верит сам себе, отказывается в это верить, перечитывает раз за разом и едва ли не падает, идя качающейся походкой на свежий воздух.       Взрослый, рослый альфа стоит, облокотившись на перила балкона, вдыхает осеннюю свежесть и со щеки смахивает скупую мужскую слезу неподдельного искреннего счастья, потому что в письме было написано всего-то две строчки, пригревшие его стальное сердце, в ком место есть лишь для одного строптивого паренька, настрадавшегося за короткую жизнь, с волосами цвета Солнца и душой белее снега. Импеа Ульсана сейчас отдышится немного, приведет в порядок гудящую голову, заставит сердце биться ровнее и начнет невиданные ранее приготовления, ожидая любимого домой.              «В следующий раз пришли гонца не с конем, а с повозкой, обложенной подушками, и войском. Мы едем.»