Явь

      Вокруг стояла мирная тишина и лишь редкий еле слышимый шелест желтых листьев нарушал ее. На небе, как и всегда в Петрограде, глумились темные тучи, однако, дождя все не было. — Прогуляемся? — послышался приятный тенор откуда-то сзади. Гоголь, неторопясь, обернулся и увидел знакомое ухоженное лицо, серо-голубые глубокие глаза и аккуратно расчесанные темные кудри. Николай Васильевич лишь слегка кивнул головой другу и, немного помявшись, взял под локоть протянутую ему руку. — Этот сад просто великолепен, не так ли, Николай Васильевич? — задал бессмысленную тему для разговора Пушкин после продолжительного безмолвия. Гоголь ужасно не любил вести глупые светские беседы, но каждое слово, произносимое Александром Сергеевичем, отдавалось гулким ударом сердца в груди, отчего он хотел все слушать и слушать речь собеседника, даже если бы поэт говорил полнейшую чушь. — Да, я безмерно люблю русскую природу в позднюю осень. Тогда она особенно красочна и прекрасна, — все же ответил Николай Васильевич, немного приподняв голову и посмотрев на полыхающие пламенем огненных листьев верхушки деревьев, и от этого случайно коснувшись затылком плеча Пушкина, чего сам он, впрочем, не заметил, в отличие от Александра Сергеевича. Легкий, но холодный ветер слабо обдул идущую пару и природу вокруг, вызвав тихий шепот листьев. Затем вновь повисла тишина и лишь хруст сухих полусгнивших листьев под ногами Пушкина и Гоголя выдавал их присутствие, а не полное единение с природой. — И все же любое место на земле станет красочным раем в присутствии вас, Николай Гоголь-Яновский, — произнес Александр Сергеевич, вдруг остановившись посреди широкой тропинки. Гоголь медленно повернул голову к поэту и даже с опаской посмотрел в глаза ему. В голубизне глаз, похожей на океан во время прилива, Николай Васильевич видел отражение себя - наивного, черновласого, с удивленным карим взглядом, словно вопрошающим " это сон или явь? ", и красными от смущения щеками мужчину. Пушкин был слишком близко, отчего руки начинали дрожать, а ноги подкашиваться. Александр Сергеевич лишь слегка коснулся своими мягкими губами губ Гоголя и провел своей нежной дворянской ладонью по щеке, как все закончилось так же быстро, как и началось.

***

      Гоголь в очередной раз проснулся в слезах, которые тут же торопливо вытер, как только в дверь глухо постучались. За окном уже стояло солнце, то заливая желтым светом комнату и край белоснежных простыней Николая Васильевича, то беспечно скрываемое занавесом туч. — Николай Васильевич, вы уже проснулись? К вам Александр Сергеич пожаловали-с. Сказать я даже ничего не успел, как оне сразу прямиком в кабинет ваш, важное дело, говорят. Ну я только потом подошел, Николай Васильич почивают еще, говорю, а Александр Сергеич ни в какую! Сели в кресло за стол и сидят, бумаги ваши перебирают, да вас самих ждут, все не уходят-с, — раздался обиженный старый крестьянский голос слуги за дверью, а за ним снова последовал стук. Гоголь сначала опешил, услышав имя Пушкина, а затем принялся наскоро переодеваться, но, все же, старался разгладить каждую складку на одежде, убрать каждую пылинку с бархатного жилета и несколько минут провозился с черным шейным платком. Но все ж, когда Николай Васильевич буквально вылетел из спальни, подхватываемый крыльями радости о скорой встречи с близким другом на яву, складки и пылинки благополучно вернулись на свое место. Александр Сергеевич бесстыдно и нагло копался в бумагах Гоголя, одаривая беглым взглядом каждую бумажку, каждое письмо или документ. Когда же сам владелец этих густо исписанных и не очень, листков, ворвался в свой кабинет, Пушкин одарил его недовольным взглядом. — Почему же вы не пишете, Николай Васильевич? Я дал вам идею, подсказал фабулу, а вы! — быстро, но четко и сильно заговорил поэт, выйдя из-за стола, — вас что-то тревожит? Гоголь открыл рот, словно хотел что-то сказать, но тут же закрыл его и отвернулся к окну, нервно поправил бант на шее и убрал руки за спину. — Да... кхм, — начал Николай Васильевич и голос его тут же оборвался под пристальным взглядом Пушкина, который он чувствовал даже спиной, — точнее, не сильно, но да, тревожит. Сны мне снятся, — писатель решил сказать правду, но умолчать о некоторых деталях, — скверные сны, покоя совсем не дают, от этого сплю мало. Взгляд Александра Сергеевича стал задумчивым, брови свелись к переносице. Поэт прошел к окну и остановился рядом с Гоголем, заглянув в окно на сонный утренний Петроград. — Извиняюсь за излишнюю любопытность, но что же вам снится? —негромко сказал Пушкин, внимательно всмотревшись в изменения в лице собеседника. Николай Васильевич сначала опешил, потом покраснел, а затем и вовсе стал бледен как чистый лист, упавший со стола из-за ветра, просочившегося сквозь полузакрытое окно. Николай Васильевич опустил глаза в пол, закрыв их от поэта черными ресницами и в очередной раз поправил шейный платок от волнения. Казалось, Гоголь чувствовал сейчас все отрицательные чувства сразу — стыд, ужасное смущение, злость на вопрос Пушкина, злость на самого себя, страх перед Александром Сергеевичем, находящимся tête à tête с самим писателем, которой не только боготворил его и считал своим учителем и идеалом, но еще и, похоже, любил его больше чем просто приятеля. — Я... — начал мямлить Николай Васильевич, и, казалось, даже стал еще более маленького роста, чем и так был до этого, — не могу вам рассказать, извините... Последнее слово писатель даже произнес с облегчением, - так сложно ему далось это маленькое предложение. Он определенно не мог рассказать Александру Сергеевичу правду, но и врать он так же не хотел. Ему даже казалось, что Пушкин видит его насквозь, видит всю правду, просто не говорит об этом и хочет помучить бедного украинского писателя. Пушкин вздохнул, кивнул головой и сел на софу напротив письменного стола. На самом деле, он ожидал, что Гоголь расскажет ему все, и он утешит и обнимет Николая Васильевича, погладит по голове, зароется в мягкие пушистые смольные волосы, но вместо этого его ждал короткий ответ и обидное разочарование. — На самом деле я к вам не только это спросить пришел, —после тишины сказал Александр Сергеевич, — я стихотворение новое написал, пришел прочесть mon ami bien-aimé. Поэт взял листок, который по приходу положил на небольшую узорчатую тумбочку рядом с софой и принялся читать вслух.