Явь

      Александр Сергеевич читал просто изумительно, его тенор был необычен, казалось, он проникал прямо в душу, обволакивал сердце. — Я все не знаю наслажденья и счастья в томном сердце нет, — читал Пушкин, одной рукой держа листок, а другою указывая куда-то в стену, — с порога жизни в отдаленье нетерпеливо я смотрел. «Там, там,— мечтал я,— наслажденье!». Но я за призраком летел! И Гоголь млел от этого очаровывающего голоса, представлял лицо Александра Сергеевича перед собой, так как стоял спиной к нему и боялся поворачиваться. Любовь Николая Васильевича была проста, искренна - здесь и бабочки в животе летали, и мурашки проходили по телу, и дыхание захватывало от чувств. Пушкин читал о любви, и Гоголь с трепетом представлял, что стихи эти посвящены ему, но Александр Сергеевич просто горячо любил эту тему и часто писал о чувствах, и Николай Васильевич с досадой осознавал, что шанс того, что поэт признается ему в любви умопомрачительно низок. Сначала Гоголь не страдал от этого, точнее, страдал, но совсем немного. Он упивался чувствами, получал от них вдохновение, вставал посреди ночи и бежал в кабинет, и все писал и писал, разливал чернила, ставил кляксы, рвал листы. Но все изменилось, как только Пушкин начал появляться во снах, точнее, его появления во снах стало в корне другим. В "новых" сновидениях он стал казаться таким живым, прекрасно нежным и настоящим, заботливым и романтичным. В них он целовал Николая Васильевича, горячо отвечал на его чувства, читал стихи, перебирал пальцами черные волосы писателя... А на яву Гоголь страдал. Страдал искренне, сначала часто плакал, клал под подушку рукописные стихи Пушкина или сжигал их в порыве сильный душевной боли, не спал, не писал Александру Сергеевичу писем, не ходил к нему, старался забыть, но затем смирился и лишь просыпался со слезами на глазах, а сладкие страдания, приводящие к вдохновению заменились пустой апатией к писательству. Гоголь быстро проглотил слезы, подступившие к горлу и, переборов себя, повернулся к Александру Сергеевичу. — Ваши стихотворения идеальны, Александр Сергеевич, — робко произнес он, заглянув в глаза Пушкину. — Благодарю, — подарив Гоголю свою живую искреннюю улыбку, ответил поэт и даже слегка поклонился, — вы можете забрать эту рукопись себе, — Пушкин протянул листок со стихом Николаю Васильевичу, и тот, слегка смутившись, принял его.       В эту ночь Гоголь не спал, а все перечитывал подаренный ему стих про себя, лишь шевеля губами. В руке он сжимал подсвечник с неярко горевшей свечой и освещал сильнее определенные строки. « С порога жизни в отдаленье Нетерпеливо я смотрел: «Там, там,— мечтал я,— наслажденье!» Но я за призраком летел. Златые крылья развивая, Волшебной нежной красотой Любовь явилась молодая И полетела предо мной. » Николай Васильевич с благоговением прижал листок к груди. Эти местами неаккуратные и непонятные слишком близко стоящие друг к другу буквы были написаны его почерком, а значит казались Гоголю идеальными. Гоголь буквально спрыгнул с кровати и распахнув дверь в спальню с грохотом, в одной ночной сорочке с кружевным воротником побежал со всех ног в кабинет. Скинув со стола все, что на нем лежало, Николай Васильевич положил перед собой рукопись Пушкина, взял чистый лист и, обмакнув кончик пушистого белого пера в чернила, принялся торопливо писать мелким и неразборчивым почерком, иногда что-то размашисто зачеркивая или исправляя. Вот оно - вдохновение, прекрасное и внезапное. — Николай Васильич, у вас все хорошо? — раздался басистый сонный голос слуги в проеме открытой двери. — Да! Да! Все просто замечательно! — воскликнул Николай Васильевич, не отрываясь от своего занятия, — лучше никогда не было! Предложения шли легко, слова лились как быстрые капли с неба во время ливня, а Гоголь задумчиво свел брови к переносице и представлял перед собой Пушкина - идеального и словно даже подсказывающего ему что-то. Николай Васильевич наконец начал писать « Ревизора », идею которого ему подкинул как раз таки человек, которого видел перед собой Николай Васильевич, но которого не было там на яву.