Явь

       — « Слуга уходит. В дверь выглядывает Бобчинский... », — закончил Гоголь написанное вчерашней ночью и, положив тонкую стопку мелко исписанных бумаг на стол, вопросительно и взволнованно посмотрел на Пушкина, развалившегося на софе и изящно державшего бокал с вином, но при этом внимательно слушающего своего друга. По стеклу закрытого окна тихо барабанил моросящий осенний дождь, а небо было густо завешано фиолетовыми тучами, однако, в кабинете было достаточно светло, на столе горела пара свечей, освещая помещение тёплым мягким светом, при котором лицо Александра Сергеевича казалось ещё более красивым и нежным. — Это великолепно, Николай Васильевич! — воскликнул поэт, приподнявшись с софы и сделав глоток алого алкоголя, — вы прекрасный писатель! — Это лишь самое начало комедии, — ответил Николай Васильевич на похвалу, смущенно улыбнувшись и даже слегка покраснев, — но вы же знаете, я никогда не смогу превзойти вас... Поставив бокал на небольшой деревянный столик у софы, Александр Сергеевич подошёл к Гоголю и, положив обе руки на его плечи, убедительно посмотрел в глаза и немного улыбнулся. — Вы так молоды, Гоголь-Яновский, — сказал Пушкин и руки его скользнули к предплечьям писателя, — творите, только творите и не останавлевайтесь, вас впереди ждёт великая слава! Николай благоговейно смотрел в глаза стоящего напротив, в волнении теребя полы своего пиджака и внимая каждому его слову. Голова его немного кружилась даже от дружеских прикосновений Александра Сергеевича, а поэт всегда выражал свой восторг именно так. — Вы бесконечно талантливы, Николай, — негромко, словно рассказывая что-то сокровенное, ласково продолжил хвалить писателя Пушкин, проведя ладонью по бледной румяной щеке Гоголя. Писатель только хотел в очередной раз поблагодарить его, как губы поэта коснулись немного приоткрытых и слегка дрожащих под нежным взглядом губ Николая Васильевича так мягко, словно касаясь трепещущих тонких крыльев бабочки, готовой тут же упорхнуть. Гоголь лишь тихо промычал в чужие кисловатые от вина губы, сжав тонкими пальцами рукав пиджака Пушкина. Всё вокруг поплыло, словно терпкий воск с горячей свечи, стоящей перед образом. Всё – и стены кабинета, устланые бежевыми обоями с мелким цветочным узором, и стол из тёмного дерева, и пепельного цвета софа, и высокие шкафы с бесчисленным количеством книг, и прелестное лицо с тёмными опрятно убранными кудрявыми волосами и полуприкрытыми глазами, – все погрузилась в тьму.

***

Гоголь приоткрыл тяжелые веки и увидел перед собой светлый, освещенный красным светом заката, родной потолок. Смольные волосы его были рассыпаны по белоснежной мягкой подушке, а лоб был мокрым от пота. Голова тягуче болела, стенки черепа словно сдавливали мозг. « Снова сон... » — подумал Гоголь, разочарованно вздохнув, и, убрав прилипшие к щеке волосы, повернул голову и даже поднял брови от удивления. На стуле около кровати сидела великолепная фигура Пушкина собственной персоной. Он, что-то еле слышно шепча, сосредоточенно вычерчивал слова на листке. Николай Васильевич закрыл глаза от неожиданности, но потом вновь открыл, чтобы лучше рассмотреть прелестное лицо Александра Сергеевича, поглащенного работой. Николай попытался оторвать голову от подушки, но она словно не отпускала его и он болезненно простонал, чем привлёк внимание Пушкина. — О, вы уже очнулись, — сказал Александр Сергеевич, тут же отложив лист в сторону, — Вы упали в обморок, я ужасно испугался и решил остаться у вас, надеюсь, вы не против? — Ал... Александр, — лишь промычал Николай Васильевич, обессиленно протянув руку Пушкину, который тут же взял её в свои. Гоголь сначала хотел спросить было ли то, что было, на самом деле, или же это просто очередной плод его фантазии, однако, в последний момент передумал и замолчал. — У вас, по всей видимости, температура, Николай, – произнес Пушкин, погладив пальцы руки Гоголя, — вы помните что-нибудь, что было до обморока? — Я... Помню очень плохо, — Николай Васильевич решил притвориться ещё более больным, чем был, чтобы как можно дольше не говорить о том поцелуе, которого, возможно и не было на самом деле, однако, щеки его предательски заалели и он понял, что назад дороги нет, — Умоляю, скажите мне, на яву это было или нет? Прошу, ответьте, сон ли это был? Или бред от болезни? — жалобно воскликнул Гоголь, взглянув в глаза поэта и даже немного приподнявшись на локтях с постели, – настолько волновал его этот вопрос. Пушкин не ответил, лишь долго посмотрел на Гоголя и поднес его руку к губам, целуя костяшки пальцев, нежнее, чем любой приветственный поцелуй руки дамы. Николай Васильевич лишь покраснел и приподнялся сильнее, потянувшись в Александру Сергеевичу, окончательно решив, что и это лишь сон. Однако, когда Пушкин втянул его в поцелуй, языком проведя по нижней губе, пересел на кровать ближе к Гоголю и аккуратно повалил его на мягкую перину, Николай Васильевич с сильнейшим смущением понял, что ни в одном сне ни разу не было такого продолжения.