Воспоминания не горят

Roses are red, violets are blue My heart is dead, I'm such a fool Why did I fall for you? I gave it all for you

Прошло больше года с тех пор, как в глазах Акутагавы отражались языки пламени, охватившие квартиру Дазая. Безумный танец огня и дыма. Танец боли и принятия в его почерневшем сердце. В тот вечер он не мог уснуть, всё проваливался в омут воспоминаний, что обволакивали и не отпускали. Он вспоминал их последний разговор. Последнее прикосновение. И оно обжигало, будто он всё ещё чувствовал руку наставника на своей щеке. Сестра спала в соседней комнате, и он продолжал убеждать себя, что сделал правильный выбор. Он не мог её бросить, не мог уйти. И не мог бы забрать с собой. Гин не знала о нем с Дазаем. Они никогда об этом не говорили. Наверняка она слышала какие-то сплетни, но ничем не продемонстрировала, что она в них верит. Рюноске чувствовал себя потерянным. Он прятал всё глубже так и не озвученный вопрос, что возник в голове и прошил его сталью при последнем взгляде на Дазая: «Кто я без тебя?». Он отпустил его, потому что так сильно любил, что теперь эта любовь пожирала его изнутри. В тот последний вечер, что они провели вместе, разве был у него выбор? * Прошла неделя со смерти Оды Сакуноске. Дазай лежал на постели, полностью одетый. Шторы были задёрнуты. Бинты на запястьях давно было пора сменить. Акутагава догадывался, что, пока он спал, Осаму шел в ванную и надолго там запирался, но не мог ничего сказать. У него не было права голоса. Не он неделю назад держал на руках умирающего друга. Друзья. Такое странное слово. Акутагаве всегда было больно слышать, что Дазай и Ода друзья. Будто Сакуноске отнимал у него что-то важное — ту часть Дазая, что ему никогда принадлежать не будет. Впрочем, Рюноске знал — ни единая часть Дазая ему не принадлежала. Но Акутагава — принадлежал ему полностью. Пусть наставник и гладил его, мягко касался, не оставляя нетронутым и один сантиметр кожи, пусть ласкал его, заставляя тяжело дышать — в противовес тому, как на тренировках заставлял его сгибаться от боли и кашлять кровью. Пусть это правда было — но Дазай ему не принадлежал. Их отношения были чётко очерчены и никогда не выходили из стен этой тесной квартиры. Потому так трудно было её сжечь. Спустя неделю после смерти Оды Сакуноске Акутагава сел на край постели и осторожным движением убрал спутанные волосы, что спадали на прикрытые глаза Дазая. Он смотрел на потемневшие бинты, плотно обтягивающие руки, что Дазай подложил под голову. Он не спал, но не открывал глаза. Рюноске видел это, но не решался заговорить. Он не знал, как утешать человека, у которого умер друг — у Акутагавы никогда не было друзей. Он хотел было встать и бесшумно уйти, признав своё бессилие, когда перебинтованная рука негрубо обхватила его запястье. — Останься, Акутагава. Он не открыл глаза, только дернул руку, притягивая Рюноске ближе к себе. — Останься. И Рюноске ложился рядом — они лежали в одежде на незаправленной постели, и Дазай держал его в своих руках, будто это Акутагаве нужно было утешение. И оно понадобилось, когда Осаму негромко сказал, куда-то ему в затылок: — Я ухожу из мафии, Акутагава. И Рюноске прошибло дрожью. Он дернулся, но Дазай крепче сжал его, не выпуская. У Акутагавы перехватило дыхание, когда наставник спросил: — Ты уйдешь со мной? Акутагава долго молчал, будто парализованный, заключенный в ловушку этих жестоких и ласковых перебинтованных рук, что крепко обхватывали его, словно успокаивая. Он наконец выдохнул, чувствуя, как что-то горькое и соленое заплескалось в его груди: — Я не могу. Руки сжали его сильнее, и Рюноске почувствовал, как Дазай уткнулся носом в его шею, как горячо и рвано он задышал перед тем, как выдохнуть: — А я не могу остаться. Они долго молчали, будто всё, что они могли сказать, уже было произнесено — руками Дазая, что крепко обхватывали Акутагаву, и руками Рюноске, что, дрожа, поглаживали сбившиеся бинты. Они оба знали, что разговор закончен. Впереди была целая ночь, и они больше об этом не говорили. Дазай позволил сменить ему бинты и помочь раздеться, после чего стянул рубашку с Акутагавы и опрокинул его на постель. Они оба тяжело дышали, и каждое движение было красноречивее слов. Дазай нависал над ним и склонялся, пока они не соприкасались лбами. Пойми меня Он целовал край губ Акутагавы. Я не могу иначе Обдавал его горячим дыханием и целовал в шею. Пожалуйста Его пальцы скользили по бледной коже, тонко очерчивающей ребра. Я не бросаю тебя Его спутанные волосы закрывали Рюноске глаза, когда он целовал его — глубоко и медленно. Не отпускай меня Затем отрывался и на мгновение замирал, дыша в его губы. И Акутагава подавался вперед, возобновляя поцелуй. Я знаю Он крепко сжимал пальцы на перебинтованной спине Дазая. Я понимаю Он скользил рукой по спине, выше, гладил по шее, другой рукой зарываясь в спутанные каштановые волосы. Но, пожалуйста, не уходи Акутагава прикусывал его губу и прижимался к нему сильнее. Кто я без тебя? Удовольствие от прикосновений смешивалось с горечью от осознания — они были последними. Они оба знали, что не могли иначе. Дазай должен был уйти, Акутагава — остаться. Они вжимались друг в друга, пытаясь запечатлеть миг, оторванный от реальности, неуловимый миг, в котором они могли быть вместе. Закончив танец, они лежали рядом, тяжело дыша, и их, как нефтью, обволакивало молчанием. Акутагава закрыл глаза и провалился в бездну, в последний миг ощутив, как его крепко обхватывают чужие руки.