Воспоминания не горят

Прошло больше года с сожжения квартиры Дазая, а Акутагава всё ещё видел тяжелые густые сны, где потемневшие бинты взвивались лентами, окружали его и сковывали, и тянулись тонкими цепями к рукам наставника, что стоял далеко, непреодолимо далеко, на краю высотки, и собирался сделать шаг. Акутагава просыпался, и каждое пробуждение больно ударяло его под дых — он вспоминал, будто заново, что Дазая с ним больше нет. Он ничего не слышал о нем уже целый год, но, конечно, не мог забыть. Он не показывал, как ему было больно, когда Накахара говорил что-то про Дазая — наверняка Чуя не хотел задевать Рюноске, просто думал, что тому уже всё равно. Акутагава отлично маскировался, отточив искусство безразличия и жестокости. Он знал, что больше никого не подпустит к себе так близко, никому не позволит пробудить в нем чувства — пусть в его сердце будет зияющая дыра. Его сердце всегда будет принадлежать Дазаю. И когда Акутагаве в помощники направили какую-то нелепую девицу Хигучи, он разозлился. И злился еще больше, когда замечал, с каким восхищением обращены на него её глаза. Он отгораживался и отталкивал её, чтобы она и не думала, что имеет право на какие-то его чувства. За этот год он успел снискать славу бешеного пса портовой мафии, которого все ненавидели или боялись. Были лишь два человека, что Акутагава мог подпустить ближе. Разумеется, одним была его сестра, за которую он, не раздумывая, отдал бы свою жизнь. Другим человеком неожиданно стал Чуя, к которому Рюноске притёрся и окончательно проникся уважением. Они не стали друзьями — какое странное слово — но научились молчаливому взаимопониманию. Во многом благодаря Накахаре Рюноске в принципе смог пережить этот год. Ведь это Чуя был тем, кто поджёг спичку. Акутагава почти смирился и совершенно не думал, что скоро увидит Дазая снова. * Акутагава каждую неделю, по воскресеньям, проверял почтовый ящик лишь потому, что его сестра была подписана на несколько журналов о холодном оружии. Сама она забывала, и журналы могли бы скапливаться там неделями, начиная топорщиться через щель ящика. Рюноске это раздражало. Он любил порядок и предпочитал всё контролировать. И тогда он со странным чувством вспоминал, как Дазай посмеялся над ним, когда, по привычке, Акутагава принялся освобождать почтовый ящик Осаму, в котором скопилась куча рекламной рассылки — листки мятой кипой торчали из щели. Идя мимо, Акутагава задел их, и они разлетелись и упали на пол. — А я и не знал, что ты такой чистюля, — Дазай прикрывал рот кулаком, глядя на то, как рьяно Расёмон, не оставляя ни кусочка, пожирал разбросанную по полу бумагу. И пол, и ящик стали совершенно пустыми и чистыми, когда Акутагава пришел в себя и растерянно взглянул на улыбающегося Дазая. — Прости, я… — он смутился. — Я не должен был. Вдруг там было что-нибудь важное. — Да, конечно, наверняка там был новый номер «Суицидальной Йокогамы», — он с прищуром глянул на побледневшего Рюноске. — А ты его уничтожил. Как будешь расплачиваться? — его глаза сверкнули, и он спиной сделал пару шагов вверх по лестнице, жестом приглашая Акутагаву следовать за собой. Рюноске сжал губы, стараясь отогнать воспоминания о том, что было после — каждый раз ему становилось слишком больно и горячо. Он выпотрошил ящик и пробежал глазами по кипе бумаг. Среди журналов о холодном оружии мелькнул странный жёлтый листок — именно он так вызывающе торчал из щели почтового ящика. Он развернул его, и сердце на секунду остановилось. На листке был карандашный рисунок, неуловимо точно изображающий хорошо знакомое ему место. И лишь четыре одинокие цифры с разделяющей их точкой — 00.00. Акутагава бы узнал, кто нарисовал это, по одному лишь взгляду. Он видел эти небрежные, но точные линии и раньше. Когда-то давно. Такими небрежными линиями Дазай однажды нарисовал его лицо. * Темные кроны деревьев казались черными на иссиня-черном небе. Акутагава бежал, боясь, что опоздает, боясь, что всё это лишь иллюзия, чья-та злая шутка. Он рывком выбежал на поляну и остановился — кашель настиг его, так не вовремя, и он согнулся пополам. Впереди послышался резкий звук. Акутагава выпрямился и увидел огонек. Сделав шаг, он понял, что звуком был щелчок зажигалки. Огонек стал ярче и выхватил из тьмы мужское лицо. Рюноске замер в нескольких шагах и в нескольких секундах от того, чтобы упасть на колени, пока не услышал свой сдавленный крик. — Дазай! — Не кричи, — голос был негромкий и как будто шероховатый. Его обладатель сделал шаг навстречу и протянул вперед руку. Акутагава завороженно смотрел на наставника, что протягивал к нему ладонь — как и в день их первой встречи на этом же самом месте — а в другой держал тонкую свечку, что мягким светом обрисовывала его лицо. — Дазай… — он почувствовал, что ему не хватает воздуха, когда Осаму приблизился и коснулся ладонью его плеча. — Я знал, что ты узнаешь это место, Акутагава, — он с неясной горечью улыбнулся и сократил расстояние до нуля, вовлекая его в объятия. Рюноске слышал, как отдавалось в ушах биение собственного сердца. Он крепко схватился за плащ Дазая, боясь, что тот исчезнет в сгущающейся тьме. Но Дазай был рядом. Он крепко держал Акутагаву одной рукой, когда слегка отстранился, чтобы поднести свечу и взглянуть в чужое лицо. Рюноске чувствовал, как начинали слезиться его глаза. — Спасибо, что пришел, — Дазай коснулся пальцами его щеки. — Прости, что я так задержался. Акутагава держался за его плащ, всё ещё боясь отпустить. — Дазай, — он ощущал беспомощность и невозможность произнести ничего, кроме его имени. — Я не вернусь в мафию, Акутагава, — в его зрачках плясали желтые огоньки. — Но я вернулся к тебе. Рюноске чувствовал, как дрожит. Подступающие слезы душили его, будто он тонет. Будто захлебывается в своих чувствах. И Дазай осторожно погладил его по плечу, успокаивая. — Я так виноват, — Осаму сжал пальцы на чужом плече. — Но я не мог поступить иначе. И я знаю, что ты — тоже. Рюноске сдавленно выдохнул и уткнулся носом в его плечо. От порыва ветра свеча потухла, и они остались вдвоем, держась друг за друга, стоять в непроглядной тьме.