Ибошь акселем

      — Ты, блядь, ещё кто такой?       — Пф, от бляди слышу.       Чувак напротив с таким же блондинистым каре, благо хоть другим разрезом глаз, но, сука, в худи с леопардовым принтом и леопардовых же кедах, смотрел хмуро. И у Плисецкого было стойкое ощущение, что это его отражение, кривое, блядь, зеркало, которое решило исказить только глаза и какого-то хрена подвести их — ебучий недосмоки яйс. А ещё у кривого отражения на левом ухе блестели серёжки. Сразу две. Вот чтобы с разворота угандошить. Смотри, Юрочка, вот так бы и выглядел, будь ты каким-нибудь штампованным мальчиком из ка-поперских полуфабрикатов. Уж на что Бабичева была по суровым амбальным хоккеистам, но и она в один год все уши прожужжала и все глаза промозолила, подсовывая то один клип с разукрашенной массовкой, то другой. И вроде треки были норм, и двигались штамповки круто, но как-то это не по-пацански на такое залипать. Юра и не залипал. Вот ещё. Юра отрабатывал аксели, лутцы и флипы, не до корейских копировальных аппаратов ему было.       И вот, нате, пожалуйста, кушайте, не обляпайтесь. Мало того, что сам оказался хуй пойми где, так ещё и в компании с чуваком, раздражающе похожим не только на Милкиных красавчиков, но, что хуже всего, на самого Плисецкого. Пиздец нахуй блядь. Чувак, меж тем, откровенничать не спешил — изучал настороженным тяжёлым взглядом из-под светлой чёлки и жрал губу. Юра сжал кулаки. Да он издевается? Мало того, что леопард и вот это вот всё, так ещё и губы обкусанные? Что, блядь, за розыгрыш такой? А, может, и правда розыгрыш? Сейчас выпрыгнет какой-нибудь педрила из-за… да хоть из-за тех вонючих мусорных баков и расхреначится так радостно-фальшиво: «Поздравляем, это программа «Розыгрыш». Я такой-то такой-то, можете хуярить своих дражайших друзей — Никифорова с Кацудоном». И Юра рыкнет «Окей», пнёт вот эту растрёпанную коробку, сунет руки в карманы, двинет плечом третьего камерамена и пойдёт пиздить Кацудона с Никифоровым.       Вот только никакого педрилы не наблюдалось. А чувак был. И странный желтушный мир вокруг. Как будто кто-то переборщил с дымовыми шашками для шоу, но сэкономил на декорациях и освещении — в густом тумане смутно угадывались схематичные наброски высотных зданий, на одном из которых интервально мигало красным. Вдалеке заунывно верещали сирены, и Юру пробрало холодом. Не полицейские и не пожарные. А как в фильмах военного времени. Если это сон, то слишком реалистичный. Пять дэ, мать его. Объёмная картинка с тошнотворно-сладкими запахами в комплекте. Или всё ещё можно надеяться на розыгрыш. Пожалуйста, пусть это будет розыгрыш, а не похищение безумными фанатами?       — Чо за хуйня? — пошёл на второй заход Юра.       — Хуйня, — согласился чувак. — Ты мой фанат?       — Чего? Ты ёбу дал? Какого хера я твой фанат? Я тебя знать не знаю! Может, это ты мой фанат? Ты из Ангелов? Косишь под меня? Думал, если закосишь, то Ледяной тигр сразу и оттает, да?       — Ледяной тигр? Что, серьёзно? Это твой псевдоним? — чувак выкатил свои щелки и затрясся — сначала беззвучно, а потом с дебильным гыканьем. Ну спасибо хоть смеялся не так, как Юра. Это был бы совсем финиш. Но тем не менее…       — Чо ты ржёшь? — прошипел Юра. Его самого люто бесили все эти прозвища, прилипшие с лёгкой подачи журналюг и с лютого подвывания Ангелов. А тут ещё этот кривозеркальник лыбу давит.       — Ледяной тигр, значит, — протянул издевательски он. Юра приготовился бить смазливую морду. Морда откинула светлую чёлку и ухмыльнулась недобро, кольнув тёмными глазами. — Ну, а я Ледяной Принц, Белый Пион и Тянь-Тянь — самая сладкая конфетка, сладкая как твоя первая любовь.       И не успел Юра блевануть, как чувак сам словил кринж: согнулся, вывалил язык и издал характерное «буээ». Юра понял, что ни хера не понял. Чувак тем временем выпрямился, почесал локоть и снова уставился нечитаемым взглядом.       — Скажи ещё что-нибудь? — приказал он.       — С хуя ли? — набычился Юра.       — С хуя что я сказал, — поморщился как от зубной боли.       Ну да, Юра мог быть той ещё болью, зубной и не снилось, Кацудон бы подтвердил, если б смог перейти с блеяния на нормальную речь. Подчиняться этому Юра не собирался. Скрестил руки, выпятил грудь, расставил ноги на ширине плеч и фыркнул. Этот заложил руки в карманы драных чёрных джинсов и как-то нехорошо улыбнулся. Юра тут же отзеркалил. Ха, не на того напал. Думал, легко будет? Как же, щазз. Этот прищурился и чуть склонил голову. Да не вопрос — Юра может так же.       — Тебе моя речь не кажется странной? — спросил этот тихо и, как показалось Юре, неуверенно.       — Да ты весь пиздец странный, — изумился Юра, — одет почти как я, подстрижен почти как я и в целом… почти как я.       — Это ты — почти как я, — с нажимом поправил чувак. — И звучишь всё же странно. Твоя речь…       — Что моя речь? — с вызовом спросил Юра и расплёл руки — с тем, чтобы сжать их в кулаки.       — Артикуляция, — задумчиво сказал чувак и подёргал себя пальцами за нижнюю губу. Юра порадовался, что сам так не делает, ещё одно различие, господи аллилуйя. Но вслух этого не сказал — не самая критичная хрень сейчас.       — И что там с моей артикуляцией?       — Не совпадает с тем, что слышу я, — ответил чувак и огляделся. — И это место… ни разу здесь не был. Это точно не район Каннам и вряд ли Сеул вообще и… и я ни хера не понимаю, что за хуйня.       И пока он говорил, Юра следил, как двигаются его губы и чувствовал, что сам едет кукухой — это было как смотреть фильм с дубляжом и слышать в момент округления губ не «о», а «и». Ещё и сирена эта не затыкающаяся. И…       — Сеул? Ты сказал Сеул? Какой нахуй Сеул? Почему Сеул? Я же… мы не в Питере?!       — Что? Каком ещё Питере? Санкт-Петербурге? Ты — русский?       — Ну… да, — кивнул Юра, всё ещё не врубаясь.       То, что чувак тоже не врубался, напрягало и ввинчивалось холодом в районе рёбер. А в красном мигании херни на крыше туманной высотки чудилось одно непрекращающееся «пиздец.пиздец.пиздец».       — И говоришь ты на русском, — не спросил, уронил с болезненным выдохом чувак.       — Прикинь, да, — нервно улыбнулся Юра. — А ты на корейском, что ли?       — На китайском. Я — китаец. Ван Ибо.       — Пиздец, — прошептал Юра.       — Полный пиздец, — подтвердил Ван Ибо.       В следующее мгновение желтушный туман прорезали вертолётные лопасти, и полосы широкого света мазнули по стенам, добрались до баков и ослепили. В лицо полетел мелкий мусор с земли, по лбу стукнуло бумажным комком, и механический голос сверху загундел: «Зафиксированы нарушители комендантского часа. Повторяю: в районе пятой и двадцать второй зафиксированы нарушители комендантского часа. Двое. Повторяю…». Что за хуйня, вообще хуйня, мысленно орал Юра, закрываясь от прожекторов. В спину толкнуло, и китаец Ван Ибо гаркнул над ухом:       — Чего стоишь? Валим, пиздюк!       И сам сорвался с места, подавая пример. Юра быть вторым не привык и поднажал. Вертолётным бронза тоже нахрен не сдалась, и прожекторы заскакали следом, перепрыгивая со стены на стену. Китаец лихо увиливал то в одну тень, то в другую, Юра дышал ему в спину и невпопад думал, что валят они как конькобежцы, а комментатор сверху всё нудит и нудит о злостных нарушителях под аккомпанемент проснувшихся полицейских сирен. Военная тягомотина же наконец заткнулась. И Юра не мог определиться — хорошо это или плохо, да и какая хрен разница — вон китаец не раздумывает и просто валит, петляя следы как заяц, только успевай нырять за ним в очередную подворотню.       — Откуда… откуда ты знаешь, куда бежать? — нагнав, прокричал ему Юра.       — Вообще не ебу, — ответил китаец, и Юра восхитился — и такой слепой уверенности и, чего уж, честности, да. Юра тоже терпеть не мог подбирать слова, когда можно было сказать как есть, и пусть бы все отъеблись.       Вертолётные прицепились плотно. И полицейские машины звучали всё ближе, пугая не только сиренами, но и визгом шин и ором клаксонов. В груди уже горело и теснилось, ещё и в горле першило. А конца этой гонки не виделось. Юра сцепил зубы, вжал голову в шею и припустил быстрее. Китаец вильнул раз-другой, прошмыгнул под трепыхавшейся на ветру ветошью, спрыгнул в совсем узкий проём между домами, просочился и вытек к поскрипывающей резной калитке, перемахнул через неё, и на этом этапе Юра осознал, что погоня отстала — вертолёты шарили в желтушном тумане, похожие на расплывшихся жуков с толстыми свисающими усищами. Полицейские и вовсе вякали совсем слабо, заглушаемые истошными трелями местных сверчков и редким, но пронзительным кваканьем. Рядом с ухом зазвенело. Юра совершил смертоубийство и удовлетворённо хмыкнул, ощутив под пальцами расплющенное тельце. Китаец поднялся по ступеням приземистого дома, те жалобно простонали, но выдержали. Юра потоптался ещё, всматриваясь в туман, и всё же присоединился к китайцу. Хоть он и бесил, а валил грамотно. И Юра всё ещё ни хера не понимал, разве только то, что лучше быть рядом.       Тот же подошёл к скособоченной двери, поскрёбся, постоял, выжидая. Постучал и, спустя ещё минуту, потянул дверь на себя.       — Ну? — посмотрел недовольно на Юру. — Ты идёшь?       — Откуда ты знаешь, что там безопасно?       — Не знаю. Но что-то мне подсказывает, что снаружи опаснее, — ответил китаец. Ибо. Ван Ибо, повторил про себя Юра. Не такое уж и сложное имя. Можно и запомнить. Жаль, не услышать мучения китайца с его фамилией — Плисецкий. Кацудон смешно выговаривал: Пурисэцуки. Кацудон. Спит сейчас в постельке с Никифоровым, и хорошо им, спокойно. А он тут… знать бы ещё, где это тут и за какие такие косяки ему, ну и Ван Ибо этому, им вместе такое счастье привалило. И самое главное — как теперь от счастья нежданного-негаданного избавляться.       Ван Ибо чихнул. И Юра тоже. Пыльное дерьмо. Развалюха. Принюхался. Ничем и никем, кажется, больше не пахло. Будет заебись, если обойдётся без бомжей. Пошлёпал себя по карманам, достал телефон. Сбоку ударило светом. Бесячий китаец опередил — стоял и шпарил в лицо.       — Ты охуел? — просипел Юра. Хотел бы наорать, но отчего-то решил в последний момент убавить тумблер. И не из-за китайца, оскалившегося и показавшего фак — ответил на самом международном из всех международных и всё же увёл луч телефона.       Вся эта ситуация, место, атмосфера и даже тикающие в темноте настенные часы внушали: «будь тише, Юрочка. Будь тише. Тише-тише, кот на крыше, а котята ещё выше». Юра передёрнул плечами, вспомнится же такое и так некстати. Не пойми где, с не пойми кем, в старом заброшенном доме — и детский стишок как плесневелая вишня на скукоженном торте. Нахуй эти мысли. Сначала надо осмотреться, понять, можно ли здесь переждать… Переждать что? Не думай, Юра, просто не думай, шарь по стенкам, по лестнице с раздолбанными перилами и проваленными посередине ступенями, скрещивай свой дрожащий фонарик с таким же дрожащим китайским и не паникуй, не паникуй…       — Аааа! — завопил Ван Ибо и шарахнулся в сторону, приложился плечом о шкаф, отозвавшийся тягучим скрипом, и смачно выругался. Юра подскочил и замахнулся, сдержался, не вдарил. Такой продуманный китаец оказался с тем ещё сюрпризом — Юра чуть в штаны не наложил.       — Ты чего орёшь? — прошипел на грани слышимости. Ван Ибо окатил презрением — глянь-ка, будто и не он это верещал каких-то 5 секунд назад, — кивнул за спину Юре. По позвоночнику тут же промаршировал табун мурашек, под лопатки вперились сотни фантомных взглядов. Да что за пиздец?! «Это ещё не пиздец, Юрочка», — прогиенил внутренний голос. Юра перехватил телефон поудобнее, осторожно переставляя ноги, развернулся всем корпусом, и в общем-то светить туда уже не надо было — китайского фонарика вполне хватало, чтобы увидеть усохшее тело на диване в ворохе тряпья и пластиковых бутылок.       Лет в девять Юра был с дедушкой в Египетском зале Пушкинского музея. Экскурсовод заверяла, что страшно не будет. Это как «попасть в ту самую таинственную «черную комнату» из детских страшных рассказов». Страшно и не было. Лазурный потолок и рассыпанные по нему золотые звёзды, просторные залы с колоннами, саркофаги там всякие расписные и мумии под жёлтыми тряпками, перетянутые узкими лентами. Юра желал и боялся увидеть лицо с запавшим ртом, как в одном из фильмов ужасов, а лицо тоже было под тряпочкой. И тогда это разочаровало — ну потому что он шёл и надеялся увидеть мумий как они есть, в веренице расходящихся лент, увидел же вполне благообразный музейный экспонат под стеклом, которому даже в глаза не заглянешь.       Ну и отлично всё было, осознал с затухающим полукриком-полухрипом, рассматривая ни разу не музейный экспонат на диване в гостиной — всего в паре-тройке шагов от них. У этого тела лицо тряпочкой закрыто не было, раззявленный рот чернел провалом, и Юра всё ждал, когда оттуда вылетят мухи. Или выползет одна, встревоженная внезапным нарушением покоя. Они же наверняка так хорошо сидели там, а тут подвалили два каких-то долбоящера и светят своими фонариками, и кричат по очереди. Сначала китаец, теперь вот Юра.       Преодолевая отвращение и страх, Юра сдвинулся ближе на сантиметр. И ещё. И ещё. Ван Ибо страдальчески выдохнул и пополз следом. Замерли на расстоянии вытянутой руки.       — Только не вздумай трогать это, — дрогнувшим голосом сказал Ван Ибо, — хер его не знает, что там за зараза. И вообще…       — Что вообще? — прошелестел Юра.       — Вдруг оно… — выдержал паузу и закончил резко: — выпьет твою кровь!       — Иди ты! — окрысился Юра.       — Я серьёзно. Не про то, что кровь выпьет. Хотя не исключено. Не нравится мне это.       — Можно подумать тебе одному.       Но продвигаться дальше не стали. И так всё было отлично видно. Лучше бы не. И бумажную кожу, повисшую лоскутами на скулах, и мутные как под грязным пакетом глаза, и облепленную той же бумагой носовую кость, и волосы, стянутые в растрёпанный пучок на макушке, и уши с вытянутыми заострёнными хрящами.       — Это чё эта? — спросил Юра.       Ван Ибо неопределённо повёл плечами. Наклонился, всмотрелся и отшатнулся, зажав нос сгибом руки. Юра покосился. Вроде не воняет. Но, может, с этого места не воняет, а вблизи ещё как. Вон как китайца плющит, и проверять не надо — искреннейшая показательная программа, десять баллов за артистизм. Жаль, что никакой это не артистизм. Или всё же программа «Розыгрыш»? Ну пожалуйста? Они в детстве с дедушкой смотрели, пока передача не загнулась. Нормальный такой отбитый юмор, подставы от тех, кого мнил друзьями. Отлично же. Какого хера ему тогда достался такой криповый сюжет? Чего не бордель с сисястыми девками и морем текилы? Он бы, положим, и не пил — спортсмен, несовершеннолетний к тому же, Фельцман точно не одобрит, да и от дедушки достанется, когда покажут. Если покажут. Если это телевизионное потреблядство, а не какая-нибудь хрень с попаданчеством. Потому что как в телевизионном потреблядстве объяснить баг с несоответствием звука и артикуляции? Встроенный в черепную коробку синхронный перевод? Чипирование от Билла Гейтса? Ааааа, и мумия ещё эта, укутанная по самый подбородок, в пуховике и под одеялами. Клетчатыми, зачем-то отметил Юра.       Ван Ибо отошёл подальше, посветил телефоном на столик у дивана: куча блистеров от таблеток, ртутный градусник, бутыльки — один открытый, с засохшими потёками.       — Лечилась и сдохла? — предположил Юра и подумал: «только попробуй промолчать, только попробуй плечами пожать, и я тебе въебу». Китаец промолчал и пожал плечами. Юра стиснул корпус телефона и пообещал себе въебать китайцу потом, расхреначить его смазливую морду — потому что, во-первых, не фиг быть похожим на Юру, во-вторых… во-вторых, не хрен молчать, когда спрашивают. И вверх-вниз плечами — ни хуя не ответ. Но пока можно потерпеть, въебать всегда успеет. Тем более, что оказаться в этом криповом розыгрыше одному было бы совсем ужасно. Его бы точно сцапали ещё на той улице.       — Как думаешь, что бы они с нами сделали? Ну, если бы мы не сбежали, или если бы нас поймали?       — Хочешь проверить? — ухмыльнулся Ибо Ван. Ван Ибо. Юра потопал носком кеда. Леопардовым. Как у этого Ибо Вана.       — А где у тебя имя, где фамилия?       Китаец мемно выпучился «ты чо дебил?». Сам такой, ответил про себя Юра и выпучился в ответ, выдвинув для пущего эффекта челюсть. Можно подумать, я в этих китайцах разбираюсь, чтоб знать, что за чем идёт, и можно ли одно без другого.       — Ну вот меня зовут Юрий. Юрий Плисецкий, — досчитав до пяти, решил поиграть в вежливость Юра — ради разнообразия, — Плисецкий — это фамилия, а Юрий — имя. Некоторые сокращают до Юра.       «А престарелые извращенцы, объевшиеся японий, превращают в Юрио. Буээ», — не сказал Юра. Китаец фыркнул.       — Я знаю.       — Чего ты знаешь? Как меня зовут? Откуда?       — Знаю, где у русских имя, а где фамилия, — насмешливо ответил китаец, — а ты что думал? Что ты звезда мировой величины, и тебя должен знать каждый?       Юра смутился и разозлился одновременно. Звездой мировой величины он себя не считал, но знаменитым фигуристом, восходящей звездой фигурного катания и не только российского — да. И армия фанаток у него была. И фанбоев даже — эти кричали особенно громко и бесяче. Ладно, вежливость не для всех. Юра честно пытался — не срослось. Вот и китаец не оценил.       — Слышь ты, Ван Ибо Ебобо. Чо мне каждый раз тебя по имени-фамилии звать? Короче как? Где в этом наборе звуков имя, а где фамилия?       — Ибо. Моё имя Ибо. Но ты можешь звать меня Ибо-гэ. Как младший старшего, — с паскудной улыбкой, сочась сладким ядом, сообщил китаец. И Юра понял, что въебёт ему скоро, очень скоро.       — Чо ты сложный такой, а? — взвыл он.       — А ты слишком громкий. Окружающие никогда не говорили тебе, что это раздражает? Нет? Восполняю.       — Аааа! Пиздец! У нас тут труп…       — Не у нас, а у них…       — Да поебать! Тут труп! Мы хрен понять где! Ты знаешь, где мы? Что это? Почему?       — Я точно так же ни хрена не знаю, — зашипел Ибо, — но пытаюсь понять. Как пойму, сообщу. Идёт? А пока можешь заткнуться, пожалуйста?       Подсвечивая телефоном, он обошёл диван, Юра запыхтел за ним, по дуге огибая тело, то и дело оглядываясь — не изменило ли оно позу, не захлопнуло ли рот и не ещё чего-нибудь. Из гостиной прошли на кухню — в раковине под слоями пыли и застарелого жира громоздились чашки и тарелки. На плите — кастрюля, цветущая пышной плесенью. За столом — опять усохшее тело и опять остроухое, запутанное в горе тряпья.       На этот раз никто из них не вскрикнул — только Ибо отвернулся, заметив первым, наскочил на Юру и заледенел лицом, но Юра успел увидеть промелькнувший в его глазах страх и, быть может, поэтому морально почти подготовился. Почти. Засунул кулак в рот, запечатав рвущийся ужас.       — Давай не будем это трогать? Ничего из этого? — шёпотом попросил Ибо. Юра кивнул, вытащил кулак и вытер его о триколор своей ветровки. Ибо мотнул в сторону выхода, и они так же вернулись к той двери, через которую и попали в дом. Прислонились к ней и синхронно съехали вниз.       — Наверх не пойдём? — поинтересовался Юра и опустил фонарик, чтобы не видеть тела.       — Ты хочешь? Я что-то не горю желанием. Вдруг там… кто-то тоже… Ну нахуй.       Ибо положил свой телефон на одно из выставленных коленей, и теперь тот подсвечивал его лицо снизу. Впору залезть под простыню и начать рассказывать страшные истории. Куда уж страшнее — с двумя трупами в компании. Тётку на диване всё ещё было видно, и Юра не понимал себя — спокойно ему от этого или нет. Китайцу, кажется, не очень — прикрыл веки и дышит так, как обычно перед выходом на лёд, когда надо подуспокоиться и выровнять дыхание.       — Что ты делал перед тем как оказаться здесь? — спросил Юра, стараясь не смотреть и смотреть на тётку. Ибо открыл глаза, покачал головой и грустно усмехнулся.       — Репетировал перед выходом на сцену. Как раз закончил. А ты?       — Отрабатывал спирали и вращения в полубильмане. Как раз закончил, переоделся, думал домой идти. Я — фигурист. Коньки и, знаешь, вот это вот всё.       Ибо кивнул. Ну просто мастер поддерживать разговор. Юра-то и себя таковым не считал, но вынужден был признать, что в этом китаец его обошёл.       — А ты типа айдол? Или как там у вас это называется?       — Типа, — хмыкнул Ибо. — Танцую, рэп читаю, поддерживаю образ милого и сладкого макнэ. Самого младшего в группе. Эгъё делаю, когда на шоу просят. Ну там сердечки показать, бровки домиком, выпросить показательно деньги, чтобы текли не только фанатки, но и фанбои. Образ у меня такой — Тянь-Тянь. Конфетка. Сладкий…       — …как твоя первая любовь. Я запомнил. Сложно не запомнить такой кринж, — перебил Юра и сделал «буээ». Ибо нервно засмеялся, стукнул себя по колену, поймал с другого сверзившийся телефон, стрельнул глазами туда, куда никто из них смотреть не хотел, и опять погрузился в свои мысли.       — Ты такой же? Тоже есть образ? Ледяной тигр? — спросил минуту спустя. Надо же, поразился Юра, мы умеем первыми нарушать молчание. Вот это ничего себе. Записать бы момент — явно же редкость редчайшая, аукцион невиданной китайской щедрости.       — Если бы только Ледяной Тигр, — хохотнул Юра.       — Ну давай, удиви меня.       — Ты только не ржи.       — Не тяни уже, вещай.       — Обещаешь не ржать?       — Не-а. Валяй.       — Ладно, — Юра сам набрал побольше воздуха и выпалил: — Русская Фея.       — Ч-чего? Фея? — уточнил китаец и зашёлся гыкающим смехом. Юра двинул ему плечом в плечо и тоже заржал. И ржал до тех пор, пока телефон с колена Ибо не упал и не уставился лучом света в усохшее лицо. Ибо икнул, сграбастал телефон и выключил фонарик.       — Бля. Извини, — сказал он.       — Ага, — едва слышно ответил Юра и крепче стиснул свой телефон.       Свет дрожал. Юра растер усталость по лицу, зачесал волосы и закусил губу. Не хватало ещё расплакаться. Он с акселя-то когда ебашился, не ревел. Вот и сейчас не будет.       — Мы выберемся. Не знаю, что это и как мы тут оказались, но мы выберемся, — сказал Ибо, включил фонарик, вытянул ноги и положил телефон на них.       — Ага, — повторил Юра и скривился. Плаксиво вышло. Ну и поебать.       — Давай попробуем поспать. Утром всё будет иначе.       — Да ты оптимист.       — Пф.       Как спать в одном доме с трупами, Юра не представлял. Ибо, по всей видимости, тоже — потому что сидел и пялился в противоположную стену, поверх усохшей тётки.       — Как думаешь, почему у них острые уши?       Ибо пожал плечами. Да ты издеваешься, подумал Юра.       — Может, они эльфы, — снизошёл всё же, — я хз. Попробуй поспать.       — А ты?       — А я потом.       — Сколько тебе?       — Чего?       — Ну, лет. Сколько тебе лет? Выглядишь не старше меня.       — Ну семнадцать. А тебе?       — Старше меня, — признал Юра.       — На сколько?       — На два года.       — Ебать разница, — Ибо фыркнул.       — Если ебать, то очень даже да, — не удержался от пубертатного юмора Юра и засмеялся неловко. Ибо фыркнул снова, а потом посмеялся.       Фонариков больше не роняли. Замолчали так. Юра попробовал последовать совету Ибо. Что с открытыми глазами, что нет — тётка никуда не исчезала. Закрываешь, и вот она на внутренней стороне век, и рот будто шире расползается. Юра повозился, попытался устроиться лучше, но на полу у двери с вариантами было туго. Ибо вздохнул, положил ладонь на голову Юры и с силой прижал к своему плечу.       — Спи давай.       — А ты?       — А мне не привыкать. Я могу потом часа два-три покемарить, и норм будет.       — Мне тоже не привыкать.       — Спи, я сказал. Неизвестно ещё, как оно… потом будет. Поэтому спи. Спи и не беси меня.       — Сам ты бесишь, — огрызнулся Юра.       — Вот и отлично, — ответил Ибо. И Юре из своего положения было не видно, но он готов был коньки об заклад поставить, что тот улыбнулся. Ебучий гремлин.       Думал, не заснёт. То мысли в голову лезли всякие, то плечо китайское в висок торчало костью, даром что в мягком худи, то сердце в глотку бахало, то Ибо чем-то там в кармане у себя шебуршал. Тётка ещё эта — почему в одеялах, зачем так много пластиковых бутылок, не заразятся ли и не помрут тоже вот так, возле двери. И никто не найдёт, и дедушке не сообщит, а Никифоров будет и дальше свою свинную котлету тренировать и заливать всем про то, как прекрасно в япониях. Ничего особенного. Был он там. Дома лучше. С дедушкой лучше. И даже с Барановской лучше, пусть и строгая, и есть вкуснятину не даёт. И Милка с Поповичем. И все они. Там. А он здесь. С китайцем Ебобо и двумя трупами. И может даже не двумя — наверх-то они так и не сходили.       Заснул внезапно для самого себя — как это и бывает, когда ещё не спишь-не спишь, овец считаешь, с боку на бок переворачиваешься, угол ищешь, подушку так и эдак перекладываешь и думаешь, что уже всё, никогда и ни за что, так и встретишь утро и будешь потом весь день кофе хуярить, и вдруг — бах! — «здравствуй, солнце, это я, заснул-проснулся».       Солнца не было. Хилые предрассветные лучи неуверенно пробрались в комнату через сетчатый тюль и устроились на лице усохшей тётки. Юра поднялся, потянул затёкшие мышцы и пошёл к дивану.       — Ты куда? — хрипло спросил Ибо. Юра обернулся, выгнул брови.       — Эмм… к дивану?       — Зачем?       — Хочу ей лицо закрыть. Нехорошо это так, — буркнул Юра. Ибо нахмурился, придавил взглядом.       — Не ходи. Не надо.       — Почему?       — Не надо, — повторил с нажимом.       — Да почему не надо, можешь толком объяснить? Или у тебя лимит на слова? Вот заладил-то: не надо и не надо. А мне стрёмно её так оставлять. И вообще раньше надо было сделать — закрыть лицо тряпочкой и спать спокойно. И ей и нам. А так всю ночь перед глазами. Самому не стрёмно? Чего молчишь? Купоны на слова собираешь? Не сожрёт же она нас!       — Ты не можешь знать наверняка, — прищурился Ибо и будто подобрался, как если бы собрался прыгать и останавливать. Да не, с чего бы? Кто ему Юра, чтобы вдруг беспокоиться?       — Ты думаешь, она типа зомби и только и ждёт, когда кто-нибудь подвалит достаточно близко? Это чтобы далеко не вставать?       Ибо пожал плечом. Одним. Вот это разнообразие. Умеет же удивить. И пока Юра прикидывал, как бы ещё съязвить, Ибо заговорил сам, вальяжно покачивая кистью на согнутом колене — словно они не в дичайшем криповнике находились, а вели светскую беседу на каком-нибудь рауте, не иначе.       — Она может быть заразной. Мы не знаем, от какой заразы она и тот, второй, скончались. Возможно, пытались вылечиться, но не помогло. Возможно, была высокая температура. Озноб. Жажда. Теряли жидкость и пили. Я не знаю, от чего они усохли, как превратились в такое. Но вдруг они до сих пор заразные? И вещи, которых они касались, тоже? Чем ты собрался её закрывать? Одеялом? Тем самым, в которое она укутана, и которое нормально так потрогала при жизни и после смерти? Если хочешь сдохнуть прям щас, валяй. Но ты же рядом со мной будешь отираться, дышать, бацилл выдыхать. Мне это нахрен не сдалось. Так что и без зомбячества аргументов валом. Это если она не зомби — что вообще не факт и хорошо бы не подтвердилось. Тебе-то всё равно, а мои мозги мне ещё нужны, — ухмыльнулся этот наглый белобрысый, и Юра одновременно и взбесился и поразился — это ж надо же сучёныш какой, кулаки так и чесались, но и слушать, как этот китайский фей словесно изгаляется, было в удовольствие, такое извращённое удовольствие, со смесью восторга и ужаса понял Юра и отвесил себе мысленного леща.       Вернулся к Ибо, смерил уничижительным взглядом. Тот подмигнул и огладил губы языком. Юра вытаращился в ужасе, Ибо гыгыкнул и замолчал, выпятил кадык. За Юрой он теперь следил из-под ресниц. Юру передёрнуло. Вот же псих. Вот же повезло. Почему и за что кто-то или что-то подкинуло ему этого придурка, а не какую-нибудь грудастую блондинку? Этот хоть блондинистым и был, и смазливым, но на деваху, пусть и не грудастую, не походил ни разу — широкоплечий, с большими ладонями, кадык ещё этот острющий. Гляжу в тебя как в зеркало, бля. Глаза б не видели.       — И когда мы двинем отсюда? Ну если здесь так заразно, то может пора валить? — спросил Юра и принялся разминать голеностопы.       — А, что, ты уже знаешь куда? — зевнул Ибо и плавным слитным движением перетёк из сидячего положения в стоячее. Юра прям засмотрелся. Нет, он и сам так мог, но никогда не видел никого, кто бы ещё мог так — как он. Увидел. Всё бывает в первый раз. Захотелось себя ущипнуть. Ибо заметил его внимание и приподнял уголок губ. Желание вдарить ему усилилось.       — Знал бы, тебя бы не спрашивал.       — Логично.       — Слушай, у тех, кто тебя сладкой конфеткой назвал, где мозг был?       — Подозреваю, там же, что и у тех, кто прозвал тебя феей.       — Зачёт, — одобрил Юра.       — А то, — приосанился Ибо.       — Ну так всё-таки?       — Предлагаю дождаться окончательного рассвета и тогда валить. Если у них тут комендантский час, то утром он должен закончиться. Должны же они как-то на работу ходить, в магазины.       — Если есть кому ходить, — уронил Юра.       — Ну вертолётами же кто-то управляет. И машинами патрульными.       — Оптимист?       — Хуярист.       — Заши… бись… — начал Юра голосом и закончил беззвучно.       Пространство перед ними искажалось и потрескивало, потом почернело совсем и разделилось зелёной фосфоресцирующей полосой загрузки, под которой то менялись, то зависали проценты. Юра настолько охуел, что забыл сообщить об этом. Ибо встал вплотную к нему, плечом к плечу и тоже молчал. Полоса застопорилась на девяноста восьми процентах и замерцала, пространство пошло сетью помех.       — Что за хуйня? Что за хуйня? — отмер Юра.       — Вообще хуйня, — поддержал Ибо, схватил его за руку и, пятясь, потащил к двери. Застучал по ней, нащупал ручку, та скрипнула, проворачиваясь, как проценты подскочили, вмиг достигли сотни, полоса засияла ровной зеленью, Ибо вскрикнул и отпрыгнул от двери, рванув за собой Юру.       — Она… она закрылась! Сама! Я… я открыл, а она… она ударила! Током! Коротким! Разрядом. Пиздец! Что за ёбанный пиздец?!       Юра был слишком ошарашен, чтобы отвечать. Китаец, враз лишившийся всего хладнокровия, испугал его больше, чем ожившая дверь. Про дверь и не думал, а китаец — вот, рядом, стоит и охреневает. И Юра вместе с ним.       «Система приветствует вас», — возвестил механический женский голос, и не разобрать — откуда именно он шёл.       — Ты… ты тоже это слышишь? — спросил Юра. Ибо медленно кивнул.       «Система приветствует вас», — повторил механический голос и бзикнул на слове вас.       — Как… как ты его слышишь? Откуда он идёт?       — Ниоткуда и отовсюду сразу, — прошептал Ибо. — Как… как…       —…как в голове, — закончили вместе и переглянулись. Да нет, быть не может. Так не бывает. Это же не книга и не фильм, это его, Юркина, жизнь. Собственная. И ничья больше. А в реальной жизни такого просто быть не может.       Полоса померцала с шипением, потускнела, стала затухать и снова вспыхнула, да ярче прежнего. Юра с Ибо вскинули правую согнутую руку, закрываясь от ебашившего света.       «Система приветствует вас», — учтиво сообщил всё тот же механический голос. Юра опустил руку, сжал кулаки.       — Да поняли уже, поняли! — выкрикнул, — дальше чё?       «Система приветствует вас».       — Может её пнуть? Систему эту? — спросил Ибо и заозирался. Пинать было некуда. А жаль.       «Система приветствует вас». К голосу добавилось натужное жужжание как от перегревшегося древнего процессора. Ибо мученически простонал, Юра солидарно кхекнул.       «Система приветствует вас и приносит извинения за вынужденное ожидание…»       Вот это поворот. Юра и Ибо обменялись удивлёнными взглядами. Механический голос продолжил вещать, и по мере того, как он вещал, на чёрном пространстве появлялся текст.       «Система не смогла выйти с вами на связь сразу — по независящим от неё причинам. Система поражена и подвергается постоянным атакам вредоносного программного обеспечения, именуемого вирусом. Система ранее не подвергалась такой опасности, антивирусные программы не смогли справиться с возложенной на них задачей и оказались в подчинении вируса. Защитные ресурсы Системы колеблются в пределах тридцати процентов. Когда они достигнут уровня в пять процентов, Система не сможет восстановить этот мир, и он будет уничтожен вирусом навсегда. Система приветствует вас и просит вашей помощи».       Курсор замигал. Выжидательно. Ибо кашлянул.       — Что за вирус? Как выглядит? Как поражает?       «Система приветствует вас, Ван Ибо и приносит извинения, что пришлось вырвать вас и Юрия Плисецкого из ваших миров. У Системы не было выбора. Система ошиблась. Система проявляла радушие ко всем, кто прибывал в её мир. Система постоянно обновляла антивирусные программы и пребывала в уверенности, что они достойно справятся с возложенной на них задачей. Но ни они, ни Система не придали должного значения маленьким насекомым, просочившимся в её мир. Они выглядят как тараканы. Они были сначала незначительными. Но вместе с ними пришла и неведомая болезнь. И чем больше уничтожалось элементов, называемых населением, тем больше становились тараканы. Неведомая болезнь характеризовалась повышенной температурой, ознобом, кашлем и потерей жидкости. Сколько бы заражённый элемент Системы ни пытался восполнить потерю жидкости, к какому бы лечению не прибегал, в итоге его ждало ментальное уничтожение. Физическая оболочка остаётся как источник заражения для других элементов. Нельзя касаться ни их, ни ещё живых заражённых. Противоядия нет».       — Вот же ёбанный пиздец, — просипел Юра. А он чуть было не коснулся одеяла. И если бы не Ибо. Пиздец. Какой пиздец.       «Система приветствует вас, Юрий Плисецкий и приносит извинения, что пришлось вырвать вас и Ван Ибо из ваших миров. Но ввиду поражения собственных антивирусных программ Система может рассчитывать только на вас».       — Ну охуеть-не встать. А чего мы? Чего не Спайдермен какой-нибудь или Бэтмен? Или, во, взяла бы Отряд Самоубийц. Они бы живо тебе разъебашили всех тараканов.       «Системе нужны именно вы двое — лучший фигурист своего мира и лучший танцор своего мира. Ядро вируса испытывает слабость к созерцанию танцев и фигурного катания, особенно в исполнении красивых млекопитающих. И это единственная возможность пробраться в цитадель вируса, где хранится ключ-карта, при помощи которой вирус проникает в миры. Ранее он уничтожил сорок три мира. Мир Системы — сорок четвёртый. Ключ-карта — не только открывает проход между мирами, но и является мощнейшим антидотом, способным уничтожить вирус. Система просит вас найти ключ-карту и разбить её».       — Разбить? И как она выглядит? Где нам её искать? — спросил Ибо.       «Рубин на крыше цитадели. Вы видели его, когда попали в мир Системы».       — И всё же непонятно, почему именно нас? — сказал Ибо. — В мире полно других лучших танцоров и фигуристов. Почему мы?       «Системе требовалась пара похожих по духу и внешне людей. Чтобы ядро вируса в случае чего приняло вас за одного. Вирус близорук. Система верит в вас».       — У меня вопрос, — поднял руку Юра, — почему здесь комендантский час и что делают с нарушителями?       «Комендантский час длится с восьми вечера и до семи утра. Введён антивирусными программами, находящимися в подчинении у вируса, с формулировкой «во избежание распространения эпидемии». Нарушителей передают кластерам вируса. Нарушителей съедают и таким образом подпитывают жизнеспособность вируса. Благодаря комендантскому часу проще контролировать население и забираться незамеченными в дома, поражать ещё не заражённые элементы».       — Так, — взлохматил волосы Ибо, — а если мы не сможем? Если провалим миссию? Если прикоснёмся к заражённым или какой-нибудь таракан нас схомячит, то что тогда?       «Тогда вы погибнете. Вы можете или спасти этот мир или исчезнуть вместе с ним. Система приносит извинения. У Системы нет выбора. Система восхищается вами. Система приветствует вас».