Глава 2.
12 августа 2020 г., 17:42
— Может снова пострижёшься? Тебе было круто вот так, Машка! — холодные ладони с лёгким запахом сигарет тыльной стороной касаются шеи. Легонько улыбаюсь маячащей за моей спиной подруге самыми уголками губ. За два года нашей дружбы Вика уже успела выучить, что это означает самую мягкую и корректную форму не произнесённого вслух «отстань», поэтому только грустно вздыхает. — А может тогда мне вот так, коротко? Хочется перемен, каких-нибудь приключений…
Взгляд скользит по её густым красным волосам, достающим почти до поясницы, по серьёзному, задумчивому выражению лица, появляющемуся исключительно в пустяковых ситуациях. Улыбаюсь уже по-настоящему, искренне, чёрт знает какой по счёту раз мысленно спрашивая себя, как мы вообще могли сойтись? С моим-то отвратительным характером и целой армией агрессивно настроенных тараканов в голове.
— Если хочешь приключений, скажи своему куратору, что решила поменять тему диплома за три месяца до защиты, — я виновато пожимаю плечами, признавая за собой маленькую слабость к постоянному занудству и извиняясь за это, как умею. Поворачиваюсь обратно к мутному по краям зеркалу, висящему над раковиной в институтском туалете, и быстро провожу ладонью по русым волосам, отросшим уже до середины лопаток, по привычке хмурюсь, изучая собственное отражение.
С возрастом я стала больше похожа на Ксюшу. Не настолько, чтобы глядя на меня кто-то мог внезапно о ней вспомнить, но в целом даже… похорошела, что ли? Черты лица чуть заострились, стали выделяться скулы и округлые серо-голубые глаза, всегда широко распахнутые и оттого придающие мне удивлённо-испуганное выражение, совсем не вяжущееся с твёрдым, жёстким и упрямым характером. Иногда, проходя мимо зеркала мне всего на секунду мерещится в нём отражение сестры, и это всегда пугает и вышибает из привычного равновесия до конца дня.
Скоро будет три года, как её убили, и я до сих пор понятия не имею, кто и почему. Три года прошло с того момента, как когда-то близкий человек вышвырнул меня среди ночи на обочину МКАД.
Сейчас все события той ночи кажутся какими-то ложными, чужими воспоминаниями, слишком реалистичным кошмарным сном, по ошибке отложившимся в подкорке как реальность.
Проносящиеся мимо машины, помятая сотка в кармане и стремящийся к нулю баланс на старенькой нокии. Отчаяние и злость, дикая злость, разрастающаяся внутри как раковая опухоль, метастазирующая во все жизненно важные органы. Бегущие по лицу слёзы. Никак не проходящее жжение в тех местах, которых касался Кирилл.
К счастью, моя прогулка вдоль МКАД оказалась не такой долгой, как предполагалось изначально. Уже минут через пятнадцать меня подобрала случайно проезжающая мимо машина ДПС, от сотрудников которой я сначала очень нелепо пыталась спрятаться в кустах, от страха перемахнув через отбойник с ловкостью, достойной стать сценой в каком-нибудь низкосортном боевике девяностых, что до сих пор крутили вечерами по местному телеканалу.
Бравый капитан Валера с истеричным смехом и слезами на глазах вытащил меня из ближайших зарослей, продержал на посту до утра, отпаивая крепким чаем с печеньем и настойчиво расспрашивая о том, как именно меня угораздило выбрать столь странное место для ночной прогулки. Рассказать правду я так и не решилась, на ходу сочинив душещипательную историю о неадекватном таксисте, который воспользовался наивностью впервые оказавшейся в Москве девушки, нагло обокрал меня и выбросил среди дороги.
После долгих бесплотных попыток добиться хоть каких-то подробностей смерти сестры ко всем людям в погонах я испытывала отвращение, презрение и вполне предсказуемое недоверие. Однако, именно Валера смог хоть отчасти пошатнуть моё заранее предвзятое к нему отношение, оказавшись одним из самых нормальных и приятных мужчин из всех, кого мне вообще доводилось встречать в своей жизни.
Впрочем, это не столько его заслуга, сколько особенности контингента в том городке, где я выросла и даже в областном центре, где училась в ВУЗе. Среди алкоголиков, отшибленных на голову футбольных фанатов местной сборной и затюканных с детства отличников находились лишь отдельно взятые бриллианты, сумевшие получить нормальное образование и найти подобие приличной работы на своей родине. Большинство же тех, кто желал себе нормальной жизни, уезжали в более крупные города при первой же возможности.
И пока Валера вовсю демонстрировал свои запасы чёрного юмора, травя шуточки про своих же коллег, и вёз меня с забранными из хостела вещами на вокзал, я зачарованно смотрела в окно. На сплетающиеся ленты развязок и взмывающие в небо эстакады, на стеклянных многоэтажных монстров, навязчивыми и уродливыми сорняками выросших среди стареньких уютных домиков, на ослепляющий под лучами весеннего солнца блеск золотых куполов храма Христа Спасителя и грязные тряпки поберушки, шныряющего между машинами в пробке прямо напротив. И поняла, что мне нужно в этот город.
Город ярких контрастов, затерявшихся в час-пик душ, больших надежд и оглушительных разочарований. Город, в котором роняют слёзы в стакан с элитным алкоголем, страдают над ровными дорожками снежка и задорно смеются, четвёртый раз заваривая пакетик самого дешёвого чая. Город, способный поднять тебя с колен или вышвырнуть в лужу грязи, дать многое и отобрать ещё больше. Город, где влюбляются и расстаются, строят крепкие семьи и изменяют, страдают от постоянства и наслаждаются беспорядочными половыми связями.
Решение переехать вышло спонтанным и немного диким. Опасным, учитывая озвученные мудаком — Зайцевым угрозы. Болезненным, вспоминая судьбу собственной сестры. Но единственным верным из всех мною принятых раньше.
На самом деле в моей жизни давно не было ничего, за что хотелось бы держаться. Образование в местном институте давали крайне паршивое, найти достойную подработку выходило с трудом, перспективы на будущее выглядели жалко и навевали скорее депрессию, чем предвкушение чего-то хорошего. Я существовала внутри маленькой муравьиной фермы, передвигалась по заранее протоптанным тупиковым дорожкам и поддерживала собственную жизнь только потому, что умирать молодой стало бы нерационально, хотя особенного смысла тянуть до старости уже не видела.
Вернувшись домой, первым делом сменила фамилию, отказавшись от обыденной Соколовой в пользу настолько же банальной Соболевой. Скрывала это даже от родной бабушки, единственного оставшегося в живых близкого человека. Причина была вполне проста: боялась, что Кирилл попробует меня найти, а мне хотелось максимально затеряться среди тысяч мечтателей, прибывающих в столицу.
Конечно, с возможностями и связями своего отца он наверняка смог бы отыскать меня быстрее, чем мне хотелось думать. Но для этого пришлось бы прикладывать усилия, которых я от него явно не заслуживала.
Только получив новый паспорт, я отправила запрос на перевод во все московские ВУЗы, где можно было продолжить обучение по выбранному экономическому направлению. Ждала ответа каждый день, подсчитывала свои небольшие сбережения и оставшиеся от Ксюши наличные и драгоценности, вшитые в подклад её чемодана, возвращённого мне из полиции только спустя несколько месяцев со дня убийства. Если подойти к тратам с умом, то общей суммы мне хватило бы на целый год даже с учётом аренды жилья. Всё складывалось просто отлично.
Вот только согласие на перевод не приходило. Ни через неделю, ни через пять. Я выписывала в ровные столбики все за и против, взвешивая, стоит ли бросать обучение сейчас, отучившись на отлично уже два курса, и надеяться найти что-то в Москве уже по факту? Может быть, другие и решились бы на такую авантюру, но для меня это становилось главным камнем преткновения.
Всё, что я могла и умела делать в этой жизни — учиться. Мои мозги были единственным рабочим инструментом, с помощью которого предстояло пробивать себе место под солнцем, потому что всех иных качеств: житейской хитрости, женской кокетливости или беспринципности, присущей выходцам из самых низов общества, — я от природы оказалась напрочь лишена.
Приглашение пришло всего за две недели до первого сентября. Ведущий ВУЗ страны, стипендия и место в общежитии. Мечта, в которую я долго не могла поверить. Трижды перезванивала по указанному телефону и уточняла все возможные нюансы, чтобы окончательно убедить себя, что это действительно случилось. Что у меня получилось.
Я собрала вещи за несколько часов. Как в дешёвой мелодраме поддалась порыву, ощущению грядущих огромных перемен и избавилась от двух главных балластов: косы до пояса и отношений с Пашей. Тем самым другом Ксюши, который признавался ей в любви бессчетное количество раз, писал стихи и посвящал песни, провожал из дома в школу и из школы домой. Тем самым Пашей, с которым они встречались несколько лет, с момента когда уехал Кирилл и до того дня, как Ксюша заявила, что скоро уезжает к нему в Москву.
Наши же с Пашей отношения зародились на основании злости, грусти и неразумного желания отомстить, не имея под собой даже намёка на взаимную симпатию. Наверное, именно поэтому на протяжении почти трёх лет мы изводили друг друга с таким извращённым остервенением, с каким хотели бы сделать больно совсем другим людям. И, честно говоря, я была настолько задушена этими отношениями, выкарабкаться из которых оказалось тяжелее, чем из трясины, что ухватилась за возможность трусливо сбежать из города как за свой единственный шанс избавиться от них.
К счастью, Паша воспринял как личное оскорбление тот факт, что я вслед за Ксюшей променяла его токсичную заботу на манящую столицу, и тут же разорвал со мной все связи. Заблокировал в социальных сетях, добавил в чёрный список на телефоне и с упоением рассказывал нашим общим знакомым, что именно ему удалось сорвать целку с обеих сестёр Соколовых.
Москва извинялась, подлизывалась и пыталась понравиться, будто безмерно стыдясь того отвратительного приёма, который устроила мне девятнадцатилетней. Москва подарила мне взбалмошную, весёлую и надёжную Вику, блестящие перспективы с будущим красным дипломом, благодарных учеников, которых я готовила к ЕГЭ по математике, и чувство собственной ценности.
— Поехали в бар после пар? — Вика тормошит меня за плечо и пытается разжалобить своим грустным взглядом. В такие моменты глаза у неё становятся огромными, как два бездонных колодца, и я как-то слишком быстро сдаюсь.
Ксюша делала так же. И глаза у неё были похожие, тёмно-карие, что вызывало недоумение у людей, мало смыслящих в законах генетики: как это у одной сестры глаза карие, а у второй — голубые?
— В прошлый раз ты рвалась станцевать на барной стойке, — укоризненно напоминаю ей, но вместо вины или смущения по лицу Никеевой расползается широченная довольная улыбка. Видимо сегодня она не ограничится одними словами. — Я сделаю вид, что с тобой незнакома.
— Машка, ты же будущий экономист! Лучше продавай мой номер телефона всем желающим, хоть отобьём часть потраченного на выпивку.
— Просто потрахайся уже с кем-нибудь и перестань искать себе приключения на задницу. Ну хочешь, я дам тебе номер Димы? Ты ему нравилась, — я затихаю под пристальным взглядом профессора и с удвоенным рвением вожу ручкой по девственным листам тетради, делая вид, будто записываю лекцию. Аудитория погрузилась в летаргический сон под монотонный бубнёж старичка с седой козлиной бородкой, не стесняясь зачитывающего нам параграфы прямо из учебника.
— Тюфяк твой Дима, а мне нужен альфа-самец, — шёпотом сообщает мне Вика, склоняясь к самому уху, и приходится зажимать рот ладонью, чтобы не рассмеяться. — И вообще, вот сама с ним и спи. Те несколько месяцев, что вы встречались, сделали тебя хоть немного довольной и расслабленной. Всё же женщине нужен рядом мужчина. Даже такой сильной и самодостаточной, как ты.
— Я не сильная и самодостаточная. Просто я — зануда, Вик. И скрывать это дольше, чем пару месяцев, всё равно не выйдет. А мужчинам нужно, чтобы им в рот заглядывали и восхищались круглосуточно, как грудничками: как ты хорошо покушал, долго поспал, весело погулял. Сам за собой воду пролитую попытался вытереть? Да лучше тебя на белом свете не найти! У меня так никогда не получится. И не уверена, что мне это вообще нужно.
— А мне нравится, как ты занудствуешь. Ты при этом такая мииииленькая, — лектор отвлекается на звонок по телефону и она тут же кладёт голову мне на плечо, грустно вздыхает несколько раз и игриво спрашивает: — Может быть, попробуем стать лесбиянками?
— Ладно, пойдём сегодня в бар, — нехотя соглашаюсь и сдержанно улыбаюсь, пока Вика пищит что-то про благодарность и вечную любовь. На душе так паршиво, что мне действительно нужно развеяться.
***
Чем ближе апрель, тем чаще колотится сердце. Начинает мучить бессонница, с которой не справляются даже выписанные доктором таблетки. Стучащие по карнизам капли и визг шин навевают нежеланные воспоминания, запрятанные в самые дальние уголки памяти, но всё равно умудряющиеся прорваться, проскочить, пробиться сквозь все выстроенные преграды. Ближе к апрелю всюду мерещится опасность. Кажется, слишком часто на глаза попадается одна и та же машина. Знакомый силуэт всё маячит где-то в толпе и исчезает, стоит лишь моргнуть. По ночам приходится пробираться на крыльцо общежития и долго вдыхать пока ещё по-зимнему холодный воздух, скребущий лёгкие изнутри. Иногда это помогает успокоиться, иногда — нет. Я задыхаюсь, обхватываю себя руками и раскачиваюсь из стороны в сторону. Словом, делаю всё то, что положено типичному пациенту психбольницы. Привычная и отлаженная программа даёт сбой, система не выдерживает перегрузки и все несохраненные данные слетают к чертям. Но то, о чём хотелось бы забыть, не исчезнет. То вырезано прямо на сердце, зарубцевалось и огрубело, почти не болит. Но чувствуется всегда, каждый день, много лет подряд. На утро всё проходит, оставляя в напоминание только саднящее от простуды горло. Не самая большая из проблем. Пугает только возможность того, что кто-нибудь увидит меня в подобном состоянии и будут проблемы, а вылететь из общежития за пару месяцев до получения диплома очень обидно. В баре мы оказываемся вместе со школьной подругой Вики. Кристина выше нас на голову, красит волосы в выжженный блонд, флиртует как богиня и люто меня ненавидит. Если бы я выпила что-нибудь крепче апельсинового сока, наверняка осмелилась признаться ей, что иногда тоже люто себя ненавижу. Но вместо обескураживающей честности отвечаю прямым взглядом исподлобья и думаю о том, что правками к диплому займусь прямо сегодня. Придётся искать круглосуточный фастфуд по пути домой, чтобы купить себе кофе — здесь цены просто космические. Обычно мы посещаем места попроще, но сегодня редкое исключение. На той неделе Кристина вытащила из кровати своего всем-на-зависть-идеального жениха какую-то девчонку и жаждет отмщения самым примитивным из всех женских способов: подцепить какого-нибудь мужика с впечатляющим экстерьером и должностью не меньше менеджера среднего звена из бизнес-центра неподалёку, чтобы случайно продемонстрировать его бывшему, выбросив в сеть пару-тройку совместных фотографий с двусмысленным содержимым. Кристина отползает от барной стойки с пьяной улыбкой на малиновых губах и тремя коктейлями от «милых мальчиков вооооон в том углу». Мальчикам на вид под сорок, кожа лоснится сальным блеском, подчёркивающим их мерцающие похотью глазки, бесстыдно провожающие плотно обтянутую платьем задницу нашей искусственно бодрящейся подруги. Я с кислой миной сообщаю, что такими темпами ей удастся подцепить только гонорею, а никак не нового жениха, Вика как-то непринуждённо отшучивается, сбавляет напряжение и не позволяет нам сцепиться в очередной словесной битве, и ради приличия мне приходится всё же закрыть рот. Обстановка бара шикарная: кожаные диваны и стулья с металлическими заклёпками, столы из красного дерева и алые лампы в стальных светильниках, расположившихся вдоль подчёркнуто ненатурально-бетонных стен. Узкие продолговатые окна под самым потолком, фальш-балки с небрежно намотанными на них чёрными жгутами проводов, кирпичная кладка за спиной у бармена с изобилием пирсинга на лице. Популярный нынче индастриал, отыгранный в самом классическом, даже слегка скучном, исполнении. Общая картинка приятно ласкает взгляд, уставший от казённых стен институтского общежития. Старые рок-шедевры в блюзовой обработке спускаются вибрацией вниз по стенам и растекаются по полу. Судя по всему, завсегдатаями этого заведения являются люди, стоящие на несколько ступеней выше по социальной лестнице, чем изначально предполагаемые офисные работники. Помещение наполняется женщинами с гроздями золота на теле и мужчинами, глаза которых на раз сканируют цену окружающих; становится душно от смешивающихся воедино парфюмов и сливающихся в раздражающий шум голосов. Я жалею, что согласилась прийти. В одном Кирилл был прав: Ксюша наследила в этом городе достаточно, чтобы мне до конца дней своих пришлось бояться случайно встретить её старых знакомых. Шансы того, что меня как-то свяжут с ней, близятся к нулю, но любой просчёт может стоить мне жизни. Все эти вылазки в бары или клубы вообще не для меня. Я не курю, пью редко и мало, не умею веселиться и расслабляться, тем более среди толпы. Наверное, сказывается детство в захолустном городке, мало чем отличающимся от деревни и по количеству жителей, и по тому, сколько подробностей твоей личной жизни мгновенно становятся известно всем по соседству: ты только бежишь домой окрылённая предложением Стёпки сходить в кино, а Клавдия Васильевна из третьего подъезда уже доверительно шепчет тебе на ушко, что на прошлой неделе Стёпа водил в кино Алину, а на позапрошлой — Майю. Привычка оглядываться на мнение большинства проникает под кожу и обосновывается в мышцах, действует как внушительная доза ботулотоксина: замораживает улыбку, когда кто-нибудь искромётно шутит в попытке познакомиться, и вызывает полный паралич, если зовут на танец. Поэтому я только вжимаюсь спиной в стул и настороженно оглядываю присутствующих. Кристина опустошает страшно представить какой по счёту стакан, бормочет что-то наподобие «он поймёт, кого потерял!» и с поразительной для пьяной девушки прыткостью сливается с разношерстной толпой у барной стойки. Вика испуганно округляет глаза и отправляется на её поиски, и мне приходится в одиночку давиться своими желчными комментариями. Вечер становится откровенно отвратительным. Мне по-человечески очень жаль Кристину, и мотивы её дурных поступков вполне ясны: они заговорщически подмигивают моим прошлым ошибкам, смеются над показным цинизмом в суждениях и возмущённо цокают языком, стоит лишь заикнуться о самооценке. Но подрабатывать нянькой для взбалмошной пьяной девицы так себе удовольствие, особенно принимая во внимание наши натянутые отношения. Мне хочется поскорее вернуться в свою уютную каморку с ни разу не шикарной обстановкой и судьба благородно помогает мне в этом, с барского плеча подкидывая взлохмаченную и заламывающую руки Никееву. — Кристину куда-то уводят. Что нам делать? — паника сквозит в её обескровленном лице и дрожащем голосе, а шёпот в начале предложения к концу переходит почти в крик. Я чертыхаюсь со злости, хотя подсознательно ожидала чего-то подобного под конец. Что нам делать? У меня возникает очень много предложений! Заочно поздравить эту идиотку, что сегодня у неё точно будет незабываемый секс. Напомнить ей, чтобы не забыла сделать фотки для бывшего. Порадоваться, что это не мы умудрились так нажраться. Мысленно проклинаю Кристину, сжимаю кулаки и скриплю зубами от раздражения, но подхватываю куртку и бегу вслед за Викой. На ходу не могу придумать ни одной разумной идеи, как мы будем её вытаскивать, да и захочет ли она сама уходить в нынешнем состоянии — тоже большой вопрос. Парней трое. Завидев нас, они переглядываются и ухмыляются, быстро смекнув, что расклад на грядущую ночь выходит просто идеальный. От страха меня бросает сначала в жар, потом в холод, и фланелевая рубашка мигом прилипает к влажной от пота спине. Улизнуть от них будет тяжелее, чем от невменяемого после посиделок с друзьями Паши, и просто запереться и переждать беду в комнате уже не получится. Они все как один смуглые, черноволосые и кареглазые, невысокие и жилистые, но иллюзий о том, что мы бы смогли с ними справиться, не возникает. Взгляд оценивающе пробегается по аккуратным стрижкам, гладковыбритым щекам, начищенным до блеска туфлям, кашемировым пальто и кожаной куртке, цепляется за надпись Ральф Лорен, вышитую на свитере того, кто по-хозяйски обнимает за талию безвольно повисшую Кристину. Значит, угрожать им тоже не стоит. — Можно мы заберём её домой? — киваю в сторону Кристины, кажется, вообще не соображающей, где она, с кем и что происходит. Её остекленевший взгляд упирается во влажный от подтаивающего снега асфальт, а я до боли впиваюсь ногтями в собственные ладони, не позволяя себе потерять самообладание и поддаться страху. — Мы обещали вернуть её мужу целой и невредимой. Он будет нервничать. Вру легко и быстро, без запинки, даже не задумываясь. Способность ловко генерировать ложь стала моей новой жизнеобеспечивающей функцией. Не называть имён, не сообщать никому личные подробности, не распространяться о своей семье — элементарные правила безопасности, которым я следовала, параллельно выдумывая своё прошлое по мере поступления вопросов о нём. Научиться складно врать оказалось не так-то и сложно. Думаю, намного проще, чем научиться заново ходить после страшнейшей аварии, а даже это оказывается под силу многим людям. — Так поехали с нами, милашки. Вы присмотрите за ней, а мы за вами, — они дружно хохочут, ещё раз переглядываются, безмерно довольные собой, делают несколько шагов в нашу сторону. Чувствую, как на моём предплечье сжимаются пальцы стоящей рядом Вики. Не нужно никаких слов, чтобы догадаться, как сильно она корит себя за всё это дерьмо, в которое мы почти добровольно только что вляпались. На удивление её руки не дрожат ни от страха, ни от холода. Хотелось бы мне надеяться, что она сможет придумать что-нибудь дельное, но сейчас не самое подходящее время для самообмана. Выбор вполне прост: бросаем Кристину и убегаем, или едем с ними и молимся, чтобы нас просто выебали и отпустили. — У неё недавно выкидыш был. Три дня назад выписали из больницы. Ей очень надо домой, — настаиваю на своём, не сдвигаясь в места, пока двое из парней подходят на расстояние вытянутой руки. Вблизи замечаю, что им скорее лет тридцать, и назвать их парнями даже мысленно больше не выходит. Рассчитываю только на их брезгливость. На то, что станет противно. Хотя по услышанным когда-то от Ксюши рассказам догадываюсь, что подобным людям может быть противно только добровольно отказаться от того, что само упало в руки. Вряд ли за последние три года в кругу обладателей платиновых карточек расцвели нравственность и сострадание. — Мы её утешим. Да, ребят? — они кивают и посмеиваются, самый говорливый вытягивает к нам руку, почти галантно предлагая за неё взяться то ли мне, то ли Вике. Уверена, ему пойдёт любая. — Ну же, поехали, милые дамы. Заглядываю ему через плечо и встречаюсь взглядом с Кристиной. Та, кажется, успела слегка протрезветь и теперь смотрит на нас загнанным зверьком, безуспешно стараясь отодвинуться подальше от цепко ухватившегося за неё мужчины. Ненавижу её в несколько раз сильнее, чем в начале этого вечера, и не постеснялась бы сказать, что виновата она сама. Но бросить не могу. — Да что-то не хочется нам с вами ехать, ребята. Извините уж, — бормочет Вика, но назад тоже не отступает. Мы ведём себя очень неосторожно, позволяя им стоять слишко близко, но у меня ноги будто приросли к асфальту. Пытаюсь убедить себя, что ничего страшного не случится. Если вести себя покладисто и не глупить, нам ничего не сделают. В целом, весь мой прошлый сексуальный опыт тоже удачным не назовёшь, — может и разницы не почувствую? До сих пор протянутая смуглая рука с массивными золотыми часами на запястье кажется занесённым домокловым мечом. Чувствую, как он стремительно начинает опускаться на наши головы и еле останавливаю себя от того, чтобы испуганно зажмуриться. Рядом с нами очень резко тормозит машина. Шины проскальзывают по мокрой дороге, и этот звук отбрасывает меня в бездонный омут памяти и страхов. Паника, тщательно сдерживаемая ещё с того момента, как мы выбежали из бара на улицу, застигает меня врасплох и больно бьёт под дых, мешая нормально дышать. Мне страшно посмотреть в сторону. На секунду кажется, что там Кирилл. И я презираю себя за то, что эта мысль не вызывает у меня должного отторжения. — Что здесь происходит? — голос мужчины незнакомый, громкий и с властными нотками, приятной слуху хрипотцой. Он подходит неторопливо, обводит взглядом нас с Викой, буквально вжавшихся друг в друга, потом наших настойчивых ухажёров, заглядывает за их спины, где уже в открытую шмыгает носом Кристина. Незнакомец выглядит в точности так, как и положено внезапному спасителю: под два метра ростом, широкоплечий и статный, с короткими тёмно-русыми волосами и суровым взглядом, только что не метающим молнии и не прожигающим злодеев лазерным лучом. Не сказать, что безупречно красив, но черты лица правильные и гармоничные, идеально подходящие образу защитника обиженных и угнетённых. Есть что-то грубое, агрессивно-брутальное в его точёных скулах, остром подбородке и сурово поджатых тонких губах. — Проблемы? — высокомерно спрашивает тот, что протягивал нам руку. Смотрит на внезапного гостя не менее подозрительно, чем я. — Не думаю, — пожимает плечами спаситель, очень аккуратно и почти незаметно оттесняя нас с Викой за свою спину. — Переговорим, мужики? Те неожиданно соглашаются, отходят на пару метров в сторону. Незнакомец говорит с ними спокойно и прямо на зависть хладнокровно, несколько раз указывает на Кристину и спустя пару минут молча забирает её из рук несостоявшегося ухажёра и ведёт к нам. Мужчины уходят молча, переговариваются и даже не оборачиваются в нашу сторону. И только когда они скрываются за углом здания я могу снова нормально дышать и разжимаю уже занемевшие ладони. Впрочем, спаситель тоже не вызывает доверия: ни его чудесное и настолько своевременное появление, ни лёгкость, с которой удалось разрешить щепетильную ситуацию, ни эффектная внешность героя бондианы. — Угораздило же вас, девчонки, — укоризненно качает головой, передавая нам Кристину, по своему состоянию напоминающую дорогую куклу с жалкой имитацией искусственного интеллекта и многообещающей надписью «обучаема» на коробке. Судя по её придурковато-заискивающей улыбке, процесс превращения в мыслящее существо снова задерживается. — Хотя я не первый раз сталкиваюсь с подобным. Разок даже подрался в этом баре: какой-то ушлёпок приставал к моей сестре и на все просьбы отвалить орал, что его папочка всех нас купит. Я после того случая сюда ни ногой и вам не советую. — Спасибо вам огромное за помощь! Вы даже не представляете, в какой безвыходной ситуации мы оказались по нелепому стечению обстоятельств, и если бы не вы, страшно представить, как бы смогли выбраться! — тараторит Вика и подхватывает постоянно стремящееся к земле пьяное тело подруги. В стрессовых ситуациях в ней просыпается истинная внучка советских академиков, дочка уважаемых в своих кругах профессоров и та самая девочка, что росла в огромной квартире в одной из сталинских высоток, играла на фортепиано и занималась балетом, ужинала со столичной интеллигенцией, не отличала Бреда Питта от Тома Круза, зато знала, — и лично в том числе, — всю МХАТовскую труппу. Никеева возвращается к своим тринадцати как по щелчку пальцев: спина вытягивается в идеально ровную струну, будто на ней не висит примерно шестьдесят пять накаченных алкоголем килограмм. Скромная улыбка лицеистки-отличницы преображает лицо и даже красные волосы уже не кажутся настолько безвкусно-вычурными. Хочется фыркнуть и назвать её человеком-хамелеоном, но ведь это — лишь результат правильного воспитания. Невольно вспоминается известная присказка про девушку и деревню, поэтому я продолжаю изображать немую и сверлю нашего спасителя недружелюбно-настороженным взглядом. Говорят же, что противоположности притягиваются. Истинная сущность Вики располагает и очаровывает, моя же внутренняя хамоватая провинциалка отталкивает людей сильнее, чем положительный ВИЧ-статус. — Вас подвезти или вызовете такси? — интересуется незнакомец, поглядывая в сторону своей машины. Обычный серебристый Кашкай, покрытый не одним слоем грязи. Стоит прямиком под знаком, запрещающим парковку. — Подвезтиии, — подаёт голос Кристина. — Да когда же ты, блять, угомонишься? — тяжело вздыхаю, выпуская наружу скопившуюся обиду и только подоспевшее чувство разочарования. Хочется уколоть себя размышлениями о том, что ради этой отшибленной девчонки мы с Никеевой чуть не отдались на растерзание каким-то выродкам, но вместо этого смотрю прямо на спасителя и не терпящим возражений тоном говорю: — Спасибо за помощь, но мы вызовем такси. Мне кажется, что уголки его губ вот-вот поползут вверх, но ничего не происходит. Очень странный тип. — Знаете, если вас это действительно не затруднит… Мы были бы благодарны, если вы нас всё же подвезёте, — тактично вставляет Вика, скрывая стыд и волнение за громоздкими фразами. Она ведь не могла потратить в баре все деньги? Перехватываю её виноватый взгляд и утверждаюсь в худших своих предположениях. А у меня с собой снова только несколько жалких соток. Это уже не ирония, а какая-то злобная шутка от судьбы. — Поехали, — без дальнейших обсуждений кивает незнакомец и спешит к машине. Вика заталкивает что-то бормочущую про настоящих джентельменов Кристину на заднее сидение и еле втискивается рядом, параллельно диктует свой адрес. Спаситель представляется Глебом, ещё раз настойчиво советует нам в будущем избегать компании неизвестных и настойчивых мужчин, а ещё не увлекаться спиртными напитками, — на этом моменте позади раздаётся пьяное хрюканье, подразумевавшееся как смех, — и разговор стихает. Я напряжённо смотрю на дорогу, чтобы уличить тот момент, когда мы свернём с необходимого курса и на полной скорости рванём в сторону какого-нибудь леса, где удобно прятать трупы. Но Глеб едет чётко по навигатору, не превышает скорость и притормаживает, а не разгоняется на жёлтый, чем немного подкупает моё доверие. Возможно, сегодня лес обойдётся без наших расчленённых тел. — Что вы им сказали? — неожиданно решаюсь прервать тишину, уступая собственному стремлению вставить все недостающие детали в пазл произошедшего у бара. — Ко мне можно на ты. Не так уж я и стар, — хмыкает Глеб и бросает в мою сторону заинтересованные взгляды. По-видимому считает, что делает это совсем незаметно. — Хорошо. Что ты сказал им, чтобы заставить просто уйти? — Ничего особенного, — он пожимает плечами, — представился, потом соврал, что за вами меня отправил шеф. Я работаю заместителем начальника службы охраны бизнес-центра, что за углом от бара, и этой информации им хватило, чтобы правильно расставить приоритеты. Ребятки-то вроде не из бедных, наверное решили, что найдут себе кого-нибудь посговорчивей. — Найдут, — соглашаюсь я и всё же позволяю себе расслабиться, облокачиваюсь локтем на дверцу, ненадолго прикрываю глаза, ощущая, как напряжение в теле сменяется приятным спокойствием. Тихие щелчки поворотников убаюкивают и после пережитого стресса не замечаю, что подкрадывается сон. Нетерпеливым любовником он прижимает меня к сидению, страстно обхватывает своими горячими руками и погружает в приятную негу. Во сне я целуюсь. Жадно впиваюсь в сухие и шершавые губы и вожу по ним языком, пытаясь попробовать на вкус. Прикусываю, делаю больно, но не могу остановиться; от вонзающегося в плечи страха прижимаюсь к чужому рту ещё сильней. Делаю то, чего никогда не позволяю себе в реальности. Просыпаюсь, рывком поднимаясь из вязких глубин постоянно повторяющегося кошмара. Растерянно оглядываю салон незнакомой машины, прислушиваюсь к тому, как ожившая под конец поездки Кристина выпрашивает у Глеба номер телефона. Горло спирает от смутно знакомого чувства. Кажется, так бывает перед слезами, и это очень странно. Я ни разу не плакала с той восхитительной ночной прогулки по МКАД. Даже когда прорвало кисту и в больнице не удосужились дождаться полного действия наркоза, начав оперировать по-живому: корчилась и тряслась от боли, но не плакала. А теперь-то что? Мы приезжаем. Глеб мнётся, но всё же диктует свой номер, добавляет «обращайтесь, если понадобится…», но слово «помощь» остаётся где-то в глубине салона, бесцеремонно отрезанное хлопком двери, который вышел у меня прямо до неприличия сильным. Наверное, со стороны это выглядит так, будто я чем-то обижена, но на деле мне просто нужно скорее надышаться воздухом, потому что лёгкие будто склеились изнутри. Напоминаю себе, что бабушка не вынесет, если вслед за единственной дочерью и любимой внучкой придётся хоронить ещё и меня. Напоминаю себе, что у меня большие амбиции и план по осуществлению поставленных целей на ближайшие несколько лет вперёд. Напоминаю себе, что Ксюша не дожила до своих двадцати трёх, а я это сделать просто обязана. Когда Вика открывает перед нами дверь в свой подъезд, плакать уже не хочется.***
С Глебом мы встречаемся три месяца спустя. Даже не встречаемся, а картинно сталкиваемся на проходной моего родного института, первую минуту подозрительно приглядываясь друг к другу, не в силах поверить собственным глазам. — Глеб? — первой от нашей немой сцены отмирает именно Вика, выдавая такую волну радости, будто к нам на огонёк заглянул лично Крис Хэмсворт, частенько являющийся к ней в эротических снах. Хотя, судя по частоте упоминаний имени нашего спасителя, он в эти сны тоже периодически заглядывал. — А я уже подумал, что обознался, — Глеб расплывается в улыбке, подчёркивающей мелкие мимические морщинки во внешних уголках карих глаз. Впрочем, даже с ними и под искусственным жёлтым освещением он выглядит так, что залюбуешься. И все проходящие мимо девушки любуются. Так настойчиво, что даже мне становится некомфортно. — Что ты здесь делаешь? — спрашиваю настороженно, мгновенно сбивая общую атмосферу счастливого воссоединения, в котором совсем не горю желанием принимать участие. И потенциальное преследование от мужика, пусть даже такого эффектного, совсем не вызывает восторга. — С сестрой пришёл. Она второй курс закончила, учебники в библиотеку сдать надо, — он чуть приподнимает огромный пакет, набитый книгами. Взгляд быстро выхватывает библиотечные печати с эмблемой нашего института, как обычно проставленные прямо на корешках, и я облегчённо выдыхаю. — А вы тоже здесь учитесь? — Можно сказать, что учились. Как раз с защиты диплома, — Никеева кокетливо заправляет за ухо прядь алых волос и наносит Глебу двойной удар, обезоруживая улыбкой и стреляя глазами. — Защитились? — С блеском! — горделиво восклицает Вика, и будто случайно задевает меня локтем, призывая к благоразумию. Замечание о том, что все, кого курировал лично заместитель декана, отлично защитились, тут же оставляю при себе и просто согласно киваю, не пытаясь изобразить улыбку. Улыбаться мне вообще тяжело. Улыбаться, плакать, кричать. Любые проявления эмоций опустошают и изматывают меня, и каждый внезапный эмоциональный прорыв оставляет состояние растерянности. Будто из слегка приоткрытого крана начинает тугой струей хлестать вода, остановить которую удаётся только с огромным трудом. Мне нравится держать всё внутри. Контролировать свои чувства, пытаться ухватить полный контроль за собственной жизнью, не пропуская в неё лишние события или ненужных людей. Даже Вику я пропускать не собиралась, но она оказалась куда настырней меня самой и пролезла без спроса. — Может быть отметим это событие и то, как тесен оказался мир? — неожиданно предлагает Глеб и я слышу, как в голове у подруги проносится победный клич. — Есть поблизости какое-нибудь хорошее кафе? Ирония заключается в том, что наше самое любимое кафе как раз всего лишь в квартале от корпуса. Мы недолго ждём, пока Глеб поможет своей сестре, вскользь успеваем заметить модельного роста девушку с копной длинных тёмных волос и, как выяснится за разговором час спустя, красивым именем Диана. К идее завести дружбу с мужчиной лет на десять старше нас я отношусь со скепсисом, который не стесняюсь озвучить Вике, стоит лишь остаться с ней наедине. Но всё равно иду с ними в кафе и ничуть не жалею об этом. Морщусь только в тот момент, когда на прощание Глеб обменивается с нами контактами, так как оставленный им ранее номер пропал в давно украденном у Кристины телефоне. Впрочем, уверена: это единичный случай и больше встреч не будет. Примерно то же самое повторяю, когда через пару недель мы расходимся по домам после очередной встречи в кафе. И ещё раз — когда на свой страх и риск идём в бар с несколькими друзьями его детства и внезапно гуляем до трёх ночи, закругляясь только когда Вика на пару с неким Серёжей начинают горланить микс из песен ДДТ на Кремлёвской набережной. Я подаю документы на поступление в аспирантуру и уезжаю навестить бабушку, как обычно: беру билет на поезд в неправильном направлении, машу ручкой остающейся на перроне подруге и вызвавшемуся проводить меня Глебу, а сама выхожу на ближайшей крупной станции и добираюсь с пересадками ещё на двух автобусах. Последние часы долгого и утомительного пути думаю о том, что никогда не смогу ни с кем сойтись. Нормальная жизнь строится на доверии, постоянстве, моментах обыденного счастья и спокойных, размеренных вечерах в кругу близких людей. У меня нет ничего из этого списка. Моё существование сводится к паранойе, вынужденному одиночеству, паническим атакам каждый апрель и забегом на пределе возможностей к поставленным когда-то целям. На тесной кухне нашей квартиры, где мы с трудом рассаживались за столом с появлением Зайцева, меня настигает скромное сообщение от Никеевой, передающей привет от того самого Серёжи. И вдогонку ещё одно: «Мы с ним только проснулись». Именно тогда я понимаю, что Глеб стал ещё одним человеком, без разрешения пробившимся в мою жизнь. И удивительно легко смиряюсь с таким раскладом, сидя на том самом диване и в том самом углу, где много лет назад появился первый незваный гость, своими красивыми обещаниями и широкими жестами лишивший меня сестры. С Глебом мы изредка переписываемся. Обычно три-четыре нейтральных сообщения, какие-нибудь новости или предложения на будущее, но такое ненавязчивое внимание становится неожиданно приятным и помогает развеивать меланхолию, непременно накатывающую в родных стенах. Меня магнитом тянет в родной городок, но оказываясь на месте, находит какое-то непонятное, необъяснимое отторжение всего, что должно навевать уютную ностальгию. Тошнит от скрипящей двери шкафа в нашей с Ксюшей бывшей спальне, от вытоптанной травы за гаражами, где до сих пор учатся курить, от маленького фонтана на центральной площади с неизменным музыкальным сопровождением весёлого детского визга. От свежего воздуха и пения птиц на рассвете кружится голова. Тонкая полоска песка вдоль местной реки до крови царапает ступни. Сигаретный дым ночами пробирается через открытую форточку и щекочет кончик носа, не давая спать. Я улыбаюсь бабушке и рассказываю, как отлично всё получается. А хочу рассказать хоть кому-нибудь, как сильно устала. Здесь я сама не своя, и больше не чувствую себя дома. Но и в Москве — тоже. Кажется, будто выбежала вечером в магазин и потерялась где-то на полпути. Возвращаюсь в столицу с тяжёлым багажом из сомнений, который за неимением ручки и колёсиков приходится постоянно таскать на себе. Изматываюсь и надрываюсь, но ничего не выбрасываю, не подвергнув тщательному анализу. Никаких импульсов. Всё должно быть рационально и логически обосновано, иначе мир развалится на части и погребёт меня под обломками. Остаток лета мы видимся с Глебом и его компанией чуть ли не каждые выходные, и я оправдываю это в первую очередь тем, что большинство его друзей старше нас всего на пару лет. Смешно, ведь мне самой больше пришлось бы по нраву поворчать на скамейке с пенсионерами, и в особенно шумные вечера я просто сижу, забившись в самый дальний угол и заинтересованно наблюдаю за всеобщим весельем. Глеб обычно сидит где-нибудь неподалеку, хмурится и курит, чем располагает к себе всё больше и больше. Он вообще мне очень нравится: по-мужски степенный и флегматичный, с лёгкой иронией к происходящему вокруг и подкупающей леностью. На контрасте с моими гиперактивными сверстниками, из которых гейзером хлещет сарказм и эмоции, он выглядит как мудрый и увереный глава прайда среди резвящегося молодняка. Отношения у нас складываются странные. Этакая неполноценная дружба, потому что в общении между нами неизменно чувствуется напряжённость и недосказанность, заметная даже со стороны. Вика утверждает, что причина тому в его влечении ко мне, подтверждая свои догадки любимым замечанием о том, что за всё время мы ни разу не видели и не слышали ничего хоть об одной пассии Глеба. На её вопросы про личную жизнь он лишь отшучивается тем, что «слишком стар для этого дерьма». В предположения подруги я верить упорно не хочу. Нет, Глеб, конечно, отлично вписывается в шаблон мужчины мечты, но именно здесь моя отлаженная программа мышления зависает и выдаёт ошибку за ошибкой. Потому что не влечёт. Меня вообще ни к кому не влечёт, и хоть порой на первый план выходит обычное желание секса, но по-настоящему довериться не хочется никогда. Словно однажды я уже сделала так и обожглась слишком больно. Серёжа вылетает из жизни Никеевой неожиданно, и по стечению обстоятельств мы оказываемся странной компанией из трёх одиноких людей, собравшихся в половину одиннадцатого вечера в кофейне неподалёку от нашего с Викой нового места работы. Она что-то устало бормочет, прерываясь на жалобные всхлипы и рассуждения о превратностях судьбы, потом начинает злиться на неловкие попытки Глеба подобрать успокаивающие слова. Видимо, как раз в этот момент вспоминает, кто именно свёл её с тем козлом. — Отпусти ситуацию. Искусственное накручивание личных страданий никак тебе не поможет, — отзывается Глеб, теребя в руках открытую пачку сигарет. Выглядит задумчивым, напряжённым и слегка раздражённым, что не вяжется с его обычным настроением. — И как много ты знаешь о личных страданиях? — огрызается Вика, хотя и сама понимает, как он прав. Наверное, от того и бесится, ведь с Серёжей их не связывали ни искренние чувства, ни устоявшаяся привязанность, — лишь общее неплохо проведённое время. — Вполне достаточно. — Какую меру ты считаешь для себя достаточной? — Например, спать с женой своего лучшего друга, — холодный тон обманчиво отводит внимание от сути, повисающей над нашим столом мутной дымкой сожаления. Глеб отпивает кофе из кружки и оглядывает зал равнодушным взглядом, позволяя как следует распробовать правду на вкус. Острый и пряный, с лёгкой горчинкой послевкусия. Вика всем своим видом выражает сочувствие и грусть, каждую последующую встречу встречая Глеба с таким лицом, будто он признался, что болен раком. Я раздражаюсь и одёргиваю её раз за разом, но помогает это всё равно ненадолго, потому что для неё такие отношения даже хуже неизлечимой болезни. От той хотя бы умрёшь, настрадавшись вдоволь, а с исполосованным сердцем придётся как-то жить. Время идёт неторопливо, чётко выверенным шагом, деловито держит руки в карманах длинного плаща. Останавливается на мостовой, смотрит на раскидистые кроны деревьев и вдыхает свежесть августовской ночи, ещё удерживающей летнее тепло. Слегка ёжится, попав под сентябрьский дождь, приподнимает воротник, чтобы колючие капельки не забирались за шиворот. С упоением ворошит ботинком кучку сухих листьев, сгребённых дворником с дороги, разглядывает жёлто-коричневую жухлую массу, оставшуюся от былой красоты к концу ноября. Воровато оглядывается по сторонам и, открыв рот, быстро ловит на кончик языка мятную крошку первого декабрьского снега, смакует её, улыбается. Я только чертыхаюсь, каждое утро внося в рабочую программу текущее число. Коллеги из финансового отдела успеют раз пять выбежать на перекур, в бухгалтерии опять погрызутся, сидящая за соседним столом Вика грустно заметит, что в её фантазиях всё выглядело значительно интересней, и уже наступит обед. Заваренный в полдень кофе остынет, прежде чем спохвачусь и отхлебну несколько глотков, а к вечеру останется наполовину целым и покроется сверху противной плёночкой, как в лужах от бензина. День закончится, подгоняемый толпой метро и наступающей на пятки рутиной. Ответить на вопрос, нравится ли мне работа в офисе, я бы не смогла. Вечерами не хотелось об этом думать, а с девяти и до шести по будням у меня не получалось отвлечься на какие-то ненужные размышления даже на пару минут. Мы до сих пор числились на испытательном сроке и являлись не более чем демонстрацией широкой души директора компании, придумавшего отобрать несколько перспективных молодых специалистов и подселить их в аквариум с пираньями, дабы полюбоваться, сможет ли юность и изворотливость одолеть выработанный годами опыт. Нас оказалось трое: я, Вика и Юля, с отличием окончившая МГУ. И всё, что нам полагалось делать, сидя за наспех втиснутыми в дальний угол столами и эстетически прекрасными белоснежными ноутбуками с яблочным логотипом, это выполнять подобранную руководителем отдела работу. Например, переносить данные из бумажных таблиц в электронный вид, или перепроверять приход и расход денежных средств, датированный пятью, семью, а то и десятью годами ранее. Ненужное, бесполезное, утомительное занятие, в котором я погрязла прежде, чем начала замечать: порой цифры действительно не сходятся. Впрочем, ответственная за нас, Лариса Ивановна, смотрит на меня с сочувствием, будто внезапно поняла, что меня забыли предупредить: голову включать не обязательно, можно просто стучать весь день по клавишам и начать нормально питаться, а не грызть сушки из-под стола, не желая вливаться в коллективные обеденные посиделки отдела на кухне. Я киваю в ответ на «раньше плохо вели документацию», хмурюсь на «данные вписывали порой только постфактум, оттуда и неразбериха» и давлюсь своим ехидством на «можете не сомневаться, в целом там всё правильно». Правильно? Примерно как наспех выученная нерадивым двоечником таблица умножения, где пять на пять выходит, отчего-то, упрямо восемнадцать. — Маша, как насчёт встретиться сегодня вечером? — голос Глеба звучит странно, пока я прижимаю телефон к уху плечом, таща внушительных размеров стопку бумаг из архива к себе на стол. До конца рабочего дня два часа, Вику отправили с документами в офис дочерней компании, сравнив её ценность как сотрудника с должностью курьера. — Я пас. Очень утомительный день, — на автомате отвечаю, даже не задумываясь над смыслом прозвучавшего предложения. — И Вику отослали к чёрту на кулички, не знаю, когда она вернётся. — Я ей уже звонил, она сказала, что не сможет. Давай всего на час? Я за тобой заеду, — настаивает Глеб, вызывая тем самым желание противиться ещё сильнее. Настроение опускается ниже привычной отметки, когда взгляд скользит по предпраздничной бутафории на рабочих столах. — Давай как-нибудь потом. — Я хотел познакомить тебя с ребятами. И не надо сейчас ворчать, что ты об этом не просила. Час похмуришься в приятной компании и домой, — в его голосе виноватые нотки, которые я, анализируя последнюю встречу, воспринимаю по-своему. — Тебя до этой восхитительной идеи Вика надоумила? — Если честно, то да. Выела все мозги. Давай ты приедешь, а потом просто расскажешь ей, что у всех оказалось плохое чувство юмора или очень маленький член? — усмешка Глеба прорывается через наполовину прикрытый рукавом блузки динамик, сливаясь в один звук с моим злобно-обречённым стоном. Кусок старательно развешанной по офису блядско-сверкающей мишуры цепляется за каблук и мне впервые за пару лет хочется выпить. Чтобы пережить этот испытательный период и не опуститься в собственных глазах. Чтобы вынести ещё один Новый Год без семейных и дружеских застолий, запаха мандаринов и пафосно выряженной ёлки. Чтобы перетерпеть и подождать, пока эта паутинка, затягивающая сердце тоской, свалится или отключит его ко всем чертям. Может, на самом деле у его друзей нормальное чувство юмора. И член тоже окажется хотя бы средних размеров. А спонтанный, ни к чему не обязывающий секс сойдёт за впервые преподнесённый себе подарок и внесёт в ледяную обыденность зимних дней хоть малую толику чего-то жизненного? — Первый и последний раз, Глеб. Всё же на случки таскают породистых сук, а я до этого не дотягиваю, — улавливаю шокированный взгляд курносой женщины из отдела, совсем не радостной от того, какую часть разговора вышло застать. Сваливаю бумаги на стол и сбрасываю звонок сразу, как хриплый мужской смех заканчивается. Одёргиваю вниз юбку, постоянно ползущую к талии при ходьбе, совсем не грациозно падаю в казённое офисное кресло и впервые за все месяцы работы залпом допиваю остатки кофе. На языке остаются крупинки не растворившегося сахара, которые так и хочется выплюнуть прямо себе под ноги. Я говорю себе, что всё будет хорошо. Снова и снова. Пока не начинаю в это верить.***
Вызов сброшен. Глеб стягивает со своего лица улыбку, от которой сводит скулы. Делает недовольную мину, разглядывает улицу через лобовое стекло своего родного Лексуса. Идёт лёгкий снег, плавящийся от соприкосновения с прогретой поверхностью машины и размывающий очертания предметов до неузнаваемости. Искажённый мир. Жёлтые пятна фонарей на тёмно-сером полотнище дорог, домов и людей. Блики ярких цветов с вьющихся повсюду гирлянд. Какие-то точки, летающие перед глазами. По привычке тянется к ремешку дорогих часов, намереваясь их снять, но замирает и усмехается. В этом больше нет необходимости. Набирает нужный номер. Не успевает пройти и один гудок, как раздаётся напряжённое «да?». — Всё нормально. Я её привезу, — сообщает собеседнику, не скрывая раздражения и недовольства. Прикрывает глаза. Не набирается смелости, а ищет компромисс с собственной совестью. — Но я всё ещё против того, что ты задумал, Кирилл.
