Шёпот страниц

Серафима. 1913 г. Саратовская губерния.       В то время, когда еще существовала профессия «половой», цирюльник был не только парикмахером, но и стоматологом, а поговорка «дойти до ручки» только обретала свое значение, в Саратовской губернии родилась необычная девочка Нина.       В покосившейся избе на берегу реки этого события ждали долго. Уже у всех ровесниц Серафимы в огороде бегали по три-четыре ребенка, а у них с Иваном все никак не выходило даже первенца зачать.       В тот день, когда Серафима поняла, что носит под сердцем долгожданное сокровище, это событие отмечали всем селом. Времена были такие, в людях не было зависти и злобы, и случись радость или горе, грустили или праздновали все вместе. Столы поставили в одну линию вдоль забора. Женщины покрыли их разномастными скатертями, принесли все, какие были в доме. Столы начали заполняться нехитрыми яствами, каждый принес, что мог. Здесь были и разные соленья, и постные лепешки, рядом стоял тазик моченых яблок, в тарелках дымился вареный картофель с укропом, кто-то по такому случаю даже зарезал две курицы и наварил бульон. Село жило небогато, но всем хватало.       Долгожданная девочка появилась на свет холодной февральской ночью. Весь день жителей не покидало необычное чувство. С самого утра в коровниках раздавалось беспокойное мычание, собаки исходились в беспричинном истошном лае, рвясь на цепи. Вороны собирались в стаи и рассаживались на заборах. Никого не боясь, они важно каркали, крутили головами из стороны в сторону, когда мимо кто-то проходил.       Серафима почувствовала схватки и, разбудив мужа, послала за повитухой. Метель стелилась под ногами Ивана, не давая ускориться. В то же время, Серафима, зажав в зубах простыню, корчилась от боли в ожидании помощи. Схватки были настолько болезненными, что обычной смертной выдержать их не представлялось возможным. Стоны переходили в молитвенные крики, страх за ребенка перекрывал все остальное. Через некоторое время, в избу вбежал Иван, сдергивая на ходу шапку. Его щеки были красными от мороза, волосы прилипли ко лбу, а руки мелко дрожали. Повитуха вбежала следом, сразу давая указания. В один миг возле топчана появился тазик с прозрачной водой и приятным паром на поверхности и чистые полотенца.       Когда за окном перед рассветом наступил самый темный час, в избе у реки раздался крик младенца. Через несколько мгновений заорали петухи, оглашая тем самым начало дня и по чистому совпадению новую жизнь.

***

      Семья Серафимы и Ивана была маленькой, но счастливой. Было принято иметь много детей, но им Бог дал только одну дочку. Но зато какую! Нина была радостью своих родителей. Она росла послушной, доброй девочкой. С малых лет всю работу по дому она делила с мамой пополам. Уже с четырех лет девочка сама могла поставить опару на хлеб, убрать избу, прополоть грядки. Работа давалась ей легко. Летом после сделанной работы, стуча о землю босыми пятками, она убегала с другими ребятишками на речку, а зимой сидела в избе и, водя пальцем по бревенчатой стене, спрашивала родителей, правильно ли она запомнила букву. Только это было без толку — ни Серафима, ни Иван грамоты не знали. Книг и бумаги в доме тоже не было, а о таких манящих, загадочных символах, как буквы, она узнала от старших ребят, которым уже дозволялось посещать занятия в школе. Детство Нины было счастливым, насколько это было возможным.       Первое испытание, которое пришлось пройти ребенку, случилось в 1918 году. На дворе стоял жаркий летний день. Нина играла на скамейке с соломенной куклой, которую сделала на прошлой неделе. В этот раз кукла удалась ей особенно хорошо, чувствовалось, что в руках начинает появляться уверенность и сила, плетение становится туже и ровнее.       Маму Нина не видела уже несколько дней. Как сказал папа, она заболела, и ей нужно время, чтобы поправиться. Только почему к ней не пускали, Нина не понимала. Ветер налетел на кроны деревьев, громко шелестя листьями. Девочка от неожиданности подняла голову вверх. Солнце красиво блестело между качающимися ветками, от удовольствия девочка зажмурилась. Дверь избы скрипнула, и вышел отец. Его глаза были красными, наверно, опять работал допоздна. Иван медленно подошел к скамейке и сел рядом с дочкой.       — Нинка, побежали с нами купаться! — в забор просунулось несколько голов соседских ребятишек, все улыбались на разный лад. У кого-то уже выпали молочные зубы, и это еще больше придавало их улыбкам озорной вид.       — Нет, ребят, Нина пока не может с вами пойти. — Ответил за девочку Иван.       После этих слов головы скрылись за забором так же внезапно, как и появились. На дороге послышались радостные крики и улюлюканья в предвкушении водяных игр.       Нина посмотрела на отца. Несмотря на маленький возраст, девочка была умна. Она понимала, что отец не отпустил ее играть с друзьями не из-за работы, а потому что в их семье что-то случилось.       Иван не смог выдавить из себя ни слова, он взял свою маленькую дочку за руку и повел в избу. Пройдя сени, они остановились у комнаты, где лежала Серафима. Иван взял в руки белый лоскут, оторванный от простыни, и повязал его вокруг лица девочки, оставив только глаза. Он легонько толкнул ее в спину, давая понять, что можно войти.       Среди множества одеял Нине не сразу удалось разглядеть свою маму. Кожа желтого оттенка обтянула череп, длинные волосы выбились из косы, а на лбу выступила испарина.       Девочка не узнавала свою мать, страх пробежался по позвоночнику, и изо рта вырвался испуганный вздох. Серафима открыла глаза, они оказались такого же цвета, что и кожа. Нина дернулась вперед, но Серафима вяло подняла руку в запрещающем жесте. Подходить было нельзя.       — Я скоро уйду, но ты не должна грустить, — у больной совсем не было сил, голос был чужим и тихим. Даже сама Серафима его не узнавала. Слова медленно доходили до адресата, время нещадно тянулось, — я всегда буду за тобой приглядывать.       По щекам Нины потекли слезы, она вновь предприняла попытку подойти к матери.       — Нет! — голос прозвучал настолько резко, насколько она смогла собрать сил. — Нельзя! Это опасная болезнь! Ты должна меня выслушать! Слушай внимательно и запоминай! — она прикрыла глаза, собираясь с мыслями. — После того, как меня не станет, ты должна будешь выждать еще несколько лет. Когда тебе будет десять, — сделав усилие, она посмотрела на дочку, от увиденного ее сердце разрывалось на части: детское тельце нервно дрожало, белая тряпка на лице уже насквозь промокла от слез, а руки ища пристанище на груди, сжимались в кулачки, — ты слышишь меня? — Последовали быстрые кивки. — Когда тебе будет десять, ты должна пойти к мосту на реке. Под правой опорой зарыта шкатулка. Все внутри твое. Может быть, то, что там написано, тебе когда-нибудь пригодиться. Раньше нельзя! — от резкого повышения голоса девочка вздрогнула и даже немного успокоилась. — Никто не знает, как долго сохраняется болезнь, шкатулка может быть заразна…       Через несколько часов после разговора пришел странный дядя в некогда белом халате, а в руках он держал потрепанный саквояж. От него веяло глубокой тоской и безнадежностью. Отец, увидев его еще из далека, также повязал повязку на лицо и зашел к маме. Через пять минут в дверном проеме показалась Серафима, Иван вывел ее во двор и усадил на стул. В это время дядя уже ждал во дворе. Он подошел к стулу, где сидела больная, и достал большие ножницы. Отец отвернулся и продолжил разжигать костер, которым занимался ранее. Нина ничего не понимала, за спиной она услышала тихий всхлип и звук смыкающихся ножниц. Когда девочка повернулась, больше половины маминой косы уже свисала безжизненными прядями. Еще мгновение, и толстая, но уже без прежнего здорового блеска коса, горела в огне. Пламя плавило каждый волосок, уничтожая светлое и радостное детство Нины. После этот же огонь уничтожил все мамины вещи. А через сутки не стало и Серафимы. И снова огонь, и снова сжигание, только уже ее последнего ложа: подушки, одеяла и полотенца, все было уничтожено. Девочке ничего не разрешили оставить на память о маме.