И время лишь бумажная луна

Сообщить Цзысюаню и его жене, что Усянь… если ещё и не совсем здоров, то, по крайней мере, определённо на пути к выздоровлению, поручают Лань Сичэню, и тот даже рад — он не покидал эти покои несколько дней, так что прогулка по свежему воздуху будет весьма кстати. Лань Сичэнь выходит наружу и… застывает. Во дворике, прилегающем к их павильону, царит абсолютная тишина. По Башне золотого карпа обычно снуют целые толпы людей, но здесь — ни души: ни спешащих по каким-то своим делам адептов, ни стражи, ни слуг. И лишь один-единственный человек сидит за столом, почему-то установленным прямо посередине двора вопреки почти по-зимнему холодной погоде, и прилежно просматривает какие-то бумаги, придавленные камнями, чтобы не разлетелись по ветру. «Цзинь Гуанъяо…» — осознаёт Лань Сичэнь и чувствует, как по спине пробегает озноб. Лань Сичэнь помнит, что в той, другой, жизни искренне любил своего «третьего брата», но в этой — не питает к нему любви. Просто не в силах. Максимум, на что он способен, — это сохранять напускную любезность и не выказывать инстинктивного отвращения, охватывающего его при виде Цзинь Гуанъяо, потому что в той, другой, жизни Цзинь Гуанъяо был коварен, вероломен и жесток. И ещё потому, что гораздо проще ненавидеть Цзинь Гуанъяо, чем признать, что сам Лань Сичэнь был слабым и глупым и что в этом смысле он совсем не изменился, просто, к счастью, теперь рядом с ним оказался Усянь, поучающий и направляющий его. Однако, наблюдая за Цзинь Гуанъяо сейчас: невысоким, скромно и аккуратно одетым и так усердно (хоть и необъяснимо) склонившимся над бумагами посреди двора, Лань Сичэнь невольно припоминает то, о чём только что говорил Усянь. Если бы Лань Сичэнь родился сыном гулящей женщины, а не главы клана, и воспитывался в публичном доме Юньпина вместо спокойных Облачных Глубин, каким бы он вырос? Кем бы стал, если бы ему не посчастливилось быть Цзэу-цзюнем, одним из Двух нефритов клана Лань? «Обстоятельства меняют нас», воистину так. Нынешнего Цзинь Гуанъяо никогда не спускали с парадной лестницы Башни золотого карпа. За его спиной не судачили в Цинхэ, он не был вынужден пособничать Вэнь Жоханю в злодействах. Цзинь Гуанъяо забрал из Юньпина прославленный Цзэу-цзюнь и привёз в Облачные Глубины, где сплетничать запрещено, а по прибытии в Башню золотого карпа его с почётом приняли как брата. У нынешнего Цзинь Гуанъяо есть жена, сын и мать. Лань Цижэнь открыто сожалел о его отъезде и пожелал ему удачи на новом месте. Лань Сичэнь не представляет, каким человеком является Цзинь Гуанъяо сейчас, и не слишком доверяет своей способности судить об этом. Кое-что явно отличается: например, в этой жизни Цзинь Гуанъяо не носит ушамао, а укладывает волосы, как принято в клане Цзинь, — в высокий хвост, скреплённый затейливой золотой заколкой. Кое-что, однако, осталось прежним, и Лань Сичэню не хватает информации, чтобы разобраться, что из этого важнее. Цзинь Гуанъяо поднимает голову и улыбается. Лань Сичэнь улыбается в ответ — так же любезно и... так же неискренне. — Цзэу-цзюнь, — приветствует Цзинь Гуанъяо, вставая из-за стола и кланяясь. — Означает ли это, что молодой господин Вэй оправился от своей… болезни? По всей видимости, на какое-то мгновение Лань Сичэню не удаётся полностью контролировать свою реакцию, потому что Цзинь Гуанъяо склоняет голову набок и улыбка исчезает с его лица. — Боюсь, что, — деликатно начинает он, — у исключительных печатей молчания клана Юньмэн Цзян есть весьма существенный недостаток. Увы, они никак не сигнализируют своему создателю, что их сила иссякла и действие прекратилось. Лань Сичэнь ощущает, как кровь отливает от его лица. Это… очень плохо. Цзинь Гуанъяо оглядывается на свой стол. — Я взял на себя смелость изменить маршруты патрулирования так, чтобы стража не проходила поблизости. В течение нескольких дней я работал в этом дворе, ночуя вон там. — Он указывает на кладовую, прилегающую к покоям, которые они заняли. — Таким образом, мне удалось вовремя перехватить нескольких людей, которые намеревались пройти здесь, и отослать их прочь. Лань Сичэнь сглатывает. — Как много вы слышали? — спрашивает он, стараясь, чтобы это не звучало как обвинение, но вряд ли полностью преуспевает в этом. — Немало, — не лукавя, отвечает Цзинь Гуанъяо. — Многое стало… понятнее, чем было раньше. — Он на мгновение колеблется. — Когда молодой господин Вэй окончательно поправится, я был бы благодарен, если бы мне удалось переговорить с ним. — Зачем? — резко интересуется Лань Сичэнь. Это выходит непроизвольно, он ничего не может с собой поделать. На этот раз улыбка Цзинь Гуанъяо не сияет фальшивым радушием, которое он обычно демонстрирует окружающим, она выходит кривоватой и немного горькой. — Чтобы спросить его, — поясняет Цзинь Гуанъяо. — Чтобы понять, почему вы спасли меня, хотя на дух не переносите. Вероятно, это была его идея. И почему… Он прерывается, потому что дверь за спиной Лань Сичэня распахивается. Усянь появляется из покоев. Ванцзи и А-Чэн следуют по обе стороны от него, а госпожа Юй и Вэнь Цин — немного позади. При естественном освещении Усянь выглядит ужасно — бледным и измотанным, с синяками на запястьях в тех местах, где он пытался высвободиться из ремней. Обычный язвительно-оптимистический настрой, однако, уже вернулся к нему. — Так спрашивай, — усмехается Усянь. Цзинь Гуанъяо склоняется в поклоне. — Вы прожили иную жизнь, — начинает он. — Насколько я понял, я тоже являлся… её частью. — Совершенно верно. Цзинь Гуанъяо опускает глаза. — И по всей видимости, я причинил… много зла, — тихо продолжает он. — Чего я не могу понять, так это — почему вы спасли меня и, более того, постарались, чтобы я получил всё, о чём только мечтал. Губы госпожи Юй иронично выгибаются. — Вполне в его духе… — бормочет она. Усянь перестаёт улыбаться, становясь совершенно серьёзным. Это выражение не идёт ему и никогда не шло. — Потому что тебе тоже причинили зло, — откликается он. — И я подумал, что, получив возможность стать хорошим человеком и не подвергаться унижениям, ты мог бы ухватиться за неё. Поэтому я не воспротивился и не поспешил избавиться от тебя сам, когда узнал, что Цзэу-цзюнь отправился за тобой в Юньпин. Это на самом деле была его идея. Он ненавидит не тебя, а то, о чём ты ему напоминаешь. Видишь ли, Цзэу-цзюню пришлось самому погрузиться в мою память. Я, можно сказать, в буквальном смысле стал его детским травмирующим переживанием. — Я не был ребёнком! — возражает Лань Сичэнь. — Ты и сейчас — дитя, — фыркает Усянь. — Вы все — дети. За исключением Лань Чжаня, и то — только из-за того, что я не собирался ждать ещё полсотни лет, пока он вырастет, прежде чем стать его супругом. Госпожа Юй бросает на него осуждающий взгляд, и Усянь ухмыляется. — Да, даже вы, — смеётся он. — Вы моя шиму, но тоже безумно молоды. Моложе, чем Цзинь Лин при нашей последней встрече. — Усянь произносит это шутливым тоном, но явно не шутит. Лань Сичэнь поневоле задумывается, что означало перемещение во времени для Усяня. Показывая ему воспоминания, тот ограничился совсем небольшим отрезком своей жизни (в теле Мо Сюаньюя) относительно момента, в котором они сейчас находятся. И Лань Сичэню доподлинно неизвестно, сколько ещё лет хранится у Усяня в памяти, но он подозревает, что немало. Внимание Усяня снова переключается на Цзинь Гуанъяо. — Я тоже совершал ужасные вещи, Цзинь Гуанъяо. На самом деле, злодеем может стать любой. За исключением опять же Лань Чжаня. И ещё моей шицзе. Но они — недосягаемы и совершенны. — Он пожимает плечами. — Так что ты заслуживал, чтобы тебе дали шанс. Цзинь Гуанъяо колеблется и явно собирается с духом. — А что ты скажешь о моём сыне? Усяня непроизвольно передёргивает. — Его… Постой! Ты ведь имеешь в виду того сына, который у тебя сейчас? Мо Сюань… то есть Цзинь Сюаньюя? — Д-да, — с осторожностью подтверждает Цзинь Гуанъяо. — Моего сына А-Юя. Цзинь Сюаньюя. Ты принёс его в Башню золотого карпа. Есть ли что-то… — Он сглатывает. — Что мне нужно знать? Или сделать? Если ему грозит опасность, то я хотел бы подготовиться заранее. Чтобы защитить его. Усянь смотрит на него долгим взглядом и потом вздыхает. — Тогда… ему пришлось несладко. С ним неоднократно обходились очень жестоко, и он… не вынес этого. — Кто обидел его? — в голосе Цзинь Гуанъяо проскальзывает гнев. — Могу я как-нибудь не подпустить их к нему? — Не думаю, что ты хочешь это услышать, — мотает головой Усянь. — Но мне нужно услышать! — Цзинь Гуанъяо склоняется в поклоне. — Пожалуйста! А-Юй — мой сын. Я люблю его и должен его уберечь! — Это был ты, — говорит Усянь. И хотя его слова звучат мягко, Цзинь Гуанъяо пошатывается, как от удара. — И семейство Мо. Но теперь они не смогут до него добраться, а если бы я не был абсолютно уверен, что он в безопасности рядом с тобой, что ты его любишь… клянусь, я не допустил бы, чтобы ты стал ему отцом. Я убил бы тебя, прежде чем позволил навредить этому ребёнку. — Спасибо, — дрогнувшим голосом отзывается Цзинь Гуанъяо. — Я искренне благодарю вас за это. Усянь улыбается. — Но тебе, вероятно, следует учесть, что он вырастет «обрезанным рукавом» и полюбит краситься, совершенно этого не умея. — Тогда я попрошу мать и госпожу Сысы научить его искусству макияжа, — не моргнув глазом, находится Цзинь Гуанъяо. — Они обе прекрасно этим владеют. — Отличное решение. — А моя жена? — спрашивает Цзинь Гуанъяо. — Твоя жена Мо Фань? — уточняет Усянь. — Да. Неужели я также… — Цзинь Гуанъяо не заканчивает свою фразу. — Насколько мне известно, — припоминает Усянь, — она умерла от сторонних причин до того, как вы могли бы встретиться. Цзинь Гуанъяо некоторое время молчит, не сводя взгляда с Усяня. — Я собирался спросить о жене и сыне, которые, как я понял, были у меня раньше, — наконец произносит он, — но, кажется, не хочу о них знать. Достаточно того, что у меня есть эта жена и этот сын и скоро родится второй. Я счастлив и доволен своей жизнью, той, какую имею, и не хотел бы даже задумываться о… других вариантах. — Очень мудро с твоей стороны, — соглашается Усянь. — Если это поможет, я могу подтвердить, что прежняя жена, безусловно, подходила тебе гораздо меньше, чем Мо Фань, и ваш брак не был счастливым. — Значит, у меня ещё больше поводов для благодарности, чем я думал, — откликается Цзинь Гуанъяо. Он выпрямляется. — Я не могу представить никаких доказательств или особых причин, которые заставили бы вас доверять мне, но я хотел бы подтвердить, что не являюсь тем чудовищем, которое вы помните. Я люблю свою жену, своего сына и своего брата. Я занимаю достойное место в кругу семьи. Воистину у меня есть всё, что мне нужно. И я мечтаю лишь о том, чтобы так оставалось и в дальнейшем. Усянь кивает. — Вот и отлично. Будь счастлив, Цзинь Гуанъяо, — его лицо оживляется, снова освещаясь лукавой улыбкой. — Чего ещё могу я желать для своего зятя? «Усянь, — вспоминает Лань Сичэнь, — был посажённым отцом жены Цзинь Гуанъяо во время их бракосочетания». Цзинь Гуанъяо смеётся. — Как скажете… глубокоуважаемый тесть. — Он кланяется и начинает складывать свои бумаги. — Тогда я пойду скажу страже, что они могут возобновить патрулирование, и продолжу свою работу там, где потеплее.

***

Доставив сообщение Цзысюаню и его жене, Лань Сичэнь разыскивает человека, которого меньше всего хотел бы видеть. Цзинь Гуанъяо уже вернулся в обычные рабочие покои. Поднимаясь, чтобы поприветствовать вошедшего, он позволяет Лань Сичэню заметить своё удивление. — Цзэу-цзюнь, — с поклоном произносит Цзинь Гуанъяо, — чем могу вам служить? Лань Сичэнь прикрывает за собой дверь. — Усянь прав, — говорит… нет, признаётся он после этого. — Я ненавижу не вас. Цзинь Гуанъяо кивает. — Я верю вам. — И ждёт продолжения вежливо и невозмутимо. Лань Сичэнь вздыхает. — Понимаете, я видел его воспоминания о вас. Вы были… — он колеблется. Не ему проявлять ненужную жестокость. Цзинь Гуанъяо улыбается. — Позвольте предположить, — говорит он. — Меня унижали, и я не простил этого. Я был полон коварства и скрывал свою сущность. Улыбался, строил планы и навредил многим, — Цзинь Гуанъяо произносит это совершенно спокойно. — Я… всё ещё я, Цзэу-цзюнь, так что сознаю все самые тёмные желания, когда-либо гнездившиеся в моём сердце. И могу представить, кем стал бы, если бы поддался им. Сосредоточился на них и начал размышлять, как отомщу за каждую обиду, каждое оскорбление, каждый удар. Если бы этих обид, оскорблений и ударов было больше, чем сейчас. Если бы у меня не появилось столько причин для того, чтобы стать… лучше. Лань Сичэнь слышит отголоски Цзинь Гуанъяо из воспоминаний Усяня, и его кожа покрывается мурашками. — Вы и правда представляете… — вот и всё, что он может выдавить. — Безусловно, — не колеблясь, откликается Цзинь Гуанъяо. — Видите ли, Цзэу-цзюнь, у меня прекрасная память… Это благословение, потому что благодаря ей я очень хорошо справляюсь с некоторыми задачами. И это проклятие, потому что я не могу ничего забыть, даже если бы захотел. — Его взгляд остаётся спокойным, безучастным. — И я ничего не забываю. Даже сейчас. Но дело в том, что моя месть уже свершилась. Внутри Лань Сичэня всё резко обрывается, но Цзинь Гуанъяо ещё не закончил. Его улыбка становится шире. — Я зашёл в публичный дом, где я вырос, одетый в золотые одежды и окружённый стражей из заклинателей, в числе которых были лучшие из лучших в ордене Цзинь. Мне не пришлось произносить ни слова. Мянь-Мянь… Дева Ло, шимэй и подруга моего брата, говорила от моего имени. Она встала посреди этого отребья с грациозностью и достоинством императрицы и заявила, что пришла выкупить госпожу Мэн. Привели мою мать, и та расплакалась от счастья и гордости. Шлюхи, которые были к ней жестоки, шлюхи, которых я ненавидел, замерли в шоке. А потом Мянь-Мянь спросила у моей матери, есть ли среди них её подруги? И моя мать назвала только Сысы, всегда относившуюся к нам по-доброму. Мянь-Мянь кивнула, доставая ещё денег, чтобы заплатить за Сысы, и затем переспросила: «Кто-нибудь ещё? Столько, сколько захотите». — Губы Цзинь Гуанъяо сжимаются плотнее, придавая его улыбке мстительный оттенок. — Но моя мать ответила: «Нет. Только Сысы». И мы ушли оттуда с моей матерью и Сысы, оставив их там. Лань Сичэнь моргает. Он не ожидал… такого. — С тех пор, — продолжает Цзинь Гуанъяо, — моя мать и её подруга с почётом проживают в Башне золотого карпа. Они не общаются с мужчинами, не принадлежащими к семье, потому что таково их желание, но часто пьют чай с другими дамами, которые, должен сказать, приходят в неумеренный восторг от некоторых рассказов моей матери и Сысы, но женские привычки отличаются от мужских, и я предпочитаю не очень об этом задумываться. И те оставшиеся в Юньпине шлюхи, которые были жестоки к нам, знают об этом. Знают, что могли бы быть вознаграждены подобным же образом, если бы когда-то вели себя добрее. — Цзинь Гуанъяо склоняет голову набок, слишком воспитанный, чтобы пожать плечами. — Возможно, вы сочтёте меня мелочным и жестоким из-за того, что мысли об этом доставляют мне удовольствие. Но такова моя месть, и её достаточно. Лань Сичэнь понимает. В этом и правда есть доля жестокости. — В прошлой жизни Усяня, — медленно произносит он, — мы с вами были… друзьями. И я последним усомнился в своём друге, продолжая защищать и оправдывать вас, пока остальные старались раскрыть ваши преступления. — Лань Сичэнь делает один глубокий вдох, потом второй. Это… непросто. — Я ненавижу не вас. Я ненавижу то, что вам… другому вам, удалось меня обмануть. Что я был слаб. Если бы я только догадался, что вы… — Он на мгновение замолкает. — Всё могло закончиться лучше. По мнению Усяня, я считал, что должен был спасти вас и… всех прочих. Скорее всего, он прав. Цзинь Гуанъяо кивает. — Что ж, в этой жизни, Цзэу-цзюнь, вы и правда спасли меня. Но я благодарю вас за… вероятно, за ваши намерения? За то, что вы верили, что я заслуживаю спасения даже после того, как я совершил все эти ужасные вещи. — Он улыбается, но не своей отработанной идеальной улыбкой, а с лёгким оттенком иронии. — Не сочтите меня наглым и самонадеянным, но, по моему мнению, вам следует простить себя за это. Подозреваю, что я был чрезвычайно убедителен. И если мы на самом деле дружили… вы должны были увидеть, что при всех моих недостатках, я способен и на любовь, и на преданность. По крайней мере это Лань Сичэнь в состоянии признать. — Усянь полагает, что я был единственным человеком, которому вы не только ни разу не вредили, но даже не делали такой попытки. — В той жизни, где я, очевидно, поддался всем своим самым тёмным побуждениям, это означало бы, что я действительно очень вас любил. — Цзинь Гуанъяо встречается с ним взглядом. — Цзэу-цзюнь, позвольте мне внести ясность: я не ожидаю, что мы с вами станем друзьями в этой жизни, но я не держу на вас никакого зла. Вы были добры ко мне, в то время как для вас было бы легче и по большому счету безопаснее просто убить меня, и вы могли это сделать, не страшась никаких последствий. Вы привели меня в свой дом, где со мной обращались с уважением, а затем — доставили к моему брату. И если я ощущал вашу неприязнь, я точно так же видел, что вы изо всех сил старались её скрыть. Я благодарен за вашу доброту. Если этот недостойный управляющий однажды сможет быть полезен, вам достаточно будет просто попросить. Лань Сичэнь ловит себя на том, что тоже улыбается. — Поскольку между нашими кланами союз, а Цзысюань — мой названный брат, я и не ждал иного от самого младшего из моих братьев. Пару мгновений Цзинь Гуанъяо удивлённо моргает, а потом смеётся — легко и от души. — Означает ли это, что мне следует называть вас «эр-гэ»? — спрашивает он шутливым тоном. Лань Сичэнь размышляет — снова ли он поступает как дурак, или это и правда начало пути к лучшему будущему? — Да, — отзывается он. — Пожалуйста.

***

В день, когда Вэй Усянь умер, он просыпается в своих просторных покоях в той части Башни золотого карпа, которая отведена для членов семьи и прочих родственников главы клана. Поднимается, одевается в шёлковые элегантные одежды в цветах Цзянов и Ланей, скрепляет свои волосы серебряной заколкой и выходит из комнаты, как раз к завтраку, приготовленному его супругом. И сын Вэй Усяня приветствует его весёлой улыбкой. В день, когда Вэй Усянь умер, супруг, как обычно, рад его видеть, но в то же время что-то в лице Лань Чжаня заставляет того выглядеть слегка виноватым, и Вэй Усянь прищуривается и требует, чтобы Лань Чжань немедленно признавался, что он скрывает. В день, когда Вэй Усянь умер, его супруг очаровательно краснеет, а А-Юань восклицает: — Папа, мы нашли… кое-что! В день, когда Вэй Усянь умер, сын берёт его за руку и тянет в уголок, где обнаруживается корзинка, а в ней, свернувшись, крепко дремлет маленький чёрный котёнок. В день, когда Вэй Усянь умер, худшее, что случается, это то, что А-Юань заливается слезами, когда Вэй Усянь объясняет ему, что котята вырастают в котов, которые совсем не дружат с кроликами, и что котята и взрослые кошки плохо переносят переезды, а А-Юань и его родители по-прежнему будут много путешествовать, короче говоря, что они не могут оставить котёнка. В день, когда Вэй Усянь умер, хорошее настроение возвращается к А-Юаню, после того как Вэй Усянь предлагает подарить котёнка двоюродному братику А-Юю, чтобы тот развлекал его, когда А-Юань уедет (как скоро ему придётся), и чтобы А-Юю не было одиноко. В день, когда Вэй Усянь умер, Цзинь Гуанъяо долго смотрит на котёнка, потом на Усяня, а затем произносит ничего не выражающим тоном: — Смотри, А-Юй. Дедушка принёс тебе подарок. В день, когда Вэй Усянь умер, он прощается со своим шутящим (но не совсем шутящим) зятем и навещает своего брата, и свою шицзе, и их супругов, и Вэнь Цин, жену своего брата, и свою шиму. И в приступе непривычной для самого себя искренности сообщает каждому из них, как сильно их любит. В час, когда Вэй Усянь умер, он сидит наедине с Цзян Чэном и своей шицзе. Каждый из них держит его за руку, и они беседуют обо всяких пустяках, не обращая внимания на его молчание, легко и непринуждённо, как всегда беседовали ещё с тех пор, когда были детьми. В миг, когда Вэй Усянь умер, он сжимает их руки, и они сжимают его ладони в ответ. — Мы рядом, — говорит Цзян Чэн. — Мы любим тебя, — говорит шицзе. — Не отпускайте, — говорит Вэй Усянь. — Не отпустим, — откликаются они хором. И не отпускают. После этого они плачут, втроём. Потому что этот миг миновал и все они живы. — Мы трое, мы всегда будем вместе, — обещает шицзе. Впервые за очень долгий срок наступает новое время. Эти мгновения Вэй Усянь ещё не проживал. И ему кажется, что оковы прошлого наконец спадают с него. Он чувствует себя лёгким. Свободным. А потом они выходят, чтобы снова воссоединиться со всеми тремя поколениями своей семьи.