а они всё беснуются

***

Снова костюм латать, после очередного набега-то, и галстук жалко. Что же, новый купится, только вот жлобам не надоело? Устраивать всё это шоу каждый раз будто бы по сценарию какому-то: всегда ведь одно и то же, и лицо одно неуверенное в рядах, которое не просто на первого встречного стилягу бросится с ножничками, а будет выискивать в кричащей толпе яркости и тошнотворной пошлости одного кого-то, кто, вероятно, уже сто тысяч раз подумал, как улизнуть при случае облавы. Белобрысый мальчонка, лет семнадцати, больше ему и не дашь, таскается с остальными будто бы ради интереса своего какого-то и в один момент всё становится предельно ясно. Николай, или же Ник, как его кличут остальные ребята с Бродвея, кажется, ничегошеньки не боится, потому что пацана мелкого как-то сзади ловит, когда тот практически за здание в поисках убегает, и рот ему тут же затыкает, шепча куда-то в затылок: «Тише, тише». Парнишка никак не расслабляется и сопротивляется до последнего, отчего Ставрогин глаза закатывает и вытаскивает того в переулок, тихонько говоря: — Петеньку хочешь? Тут у обоих как-то сердце вниз падает и крики людей в метрах ста от них кажутся совсем тихими. «Петенькой» он назвал того самого стилягу, который, кажется, эталоном для остальных является, ибо безупречен во всём, что их культуры касается, а также обаятелен до чёртиков, но противен самому Нику, ибо лезет с какими-то разговорами, в шутку иногда бёдер касается и вообще позволяет себе слишком многое, особенно под градусом. А когда весь сыр-бор с актёрским весельем и напускной пышностью заканчивается, уже не Пит, а именно Петя приползает к Николаю, прося того непонятно о чём. Впрочем, Ставрогину на это плевать с высокой крыши и только радостно от того, что у его нелюбимого Петруши появился мальчик-слежка. Главное, чтобы личная слежка, а не от жлобов в общем. Мальчик-слежка весьма покорно и молчаливо идёт вместе с Ником до его квартиры, в которой вежливо здоровается с матерью приведшего его стиляги и ловит ужасно возмущённый её взгляд, когда она провожает их до комнаты сына, чуть ли не за сердце хватаясь. Ставрогин же дверью прямо перед её носом хлопает и начинает галстук снимать, свет даже не включая и на мальчика не смотря, а тот стоит столбом и не знает, куда деться-то. — Представься хоть, а то смешной такой, послушный, я вроде не твой Верховенский, а ты всё равно на него повёлся и побежал, смотри-ка. — Эркель я. — Имени не скажешь, понятно, но и такое прозвище тебе подойдёт, — паузу делает, скидывая пиджак, и на кровать указывает, мол, присядь. Эркель садится послушно, закидывая ногу на ногу и всё ещё держась за карман, в котором ножницы свои держит, — чувак. Ножницы конфискую. Нагло руку чужую от тела отдёргивает и одним движением отбирает оружие против стиляг: усмехается ещё при этом и умудряется верхние пуговицы рубашки расстёгивать, нисколечко не стесняясь присутствия незнакомого мальчишки в комнате. — Ты за Питом будешь вечно в рядах жлобов бегать, пока не догонишь в какой-нибудь из разов и не припрешь к дереву, так? А там ножничками пригрозить можно и «сходите со мною на свидание?» — Смеётся тихонечко, блестя глазами, и от рубашки уже полностью освобождается. Вешалку из шкафа достаёт, аккуратно поправляя светло-оранжевую ткань. — Я бы тобой уж точно не заинтересовался, ты на себя-то посмотри. Твоему Верховенскому, за которым уже года три гоняешься, ничего от тебя не нужно, мальчик. Николай сам не может понять, что нужно Верховенскому. От него в особенности, но всё равно льстит всё-таки быть всегда в центре ненавистного внимания, демонстрировать всем свою слегка сумасшедшую улыбку и иметь возможность девиц симпатичных утаскивать куда-то, где имеется хоть какая-то горизонтальная поверхность — всё пытается перебить послевкусие неудачного первого опыта, но себе в этом не признаётся. Неудачный опыт слишком страшен, и узнай о нём хоть кто-нибудь — тут уже проще на галстуке и повеситься. Ставрогину интересно узнать, чего хочет мальчишка от Пита, который успел так поднадоесть ему не только приставучестью, но и тем, что, кажется, всех он очаровывает буквально взглядом, взмахом руки, манерностью и умением ляпнуть что-то эдакое красивое. И, разумеется, знанием нескольких фраз на американский манер, что все девицы льнут к его ногам. Однако ж, целуя очередную девчонку, он в глаза Нику смотрит и щурится презрительно: от этого ещё забавнее его не подпускать к себе близко, ибо играть Петенька будет до конца, пока своего не добьётся. А вот этот маленький серенький мышонок, которого за ушко ласково поймали, пока от своих же за безделье не влетело, станет в игре пешкой, которая против пойдёт и, может, ферзём станет. Неважно, Николай не силён в шахматах, но зато хорошо знает Петрушу Верховенского. — Костюмчик смени, волосы уложи, чтобы по-нашему, я тебя провести даже готов, только знай: ему никто не нужен и разговаривать он с тобой вряд ли станет. Если же понравишься, то тут уже два варианта: он очень вычурно предложит тебе станцевать с ним что-нибудь и после этого бросит, заставив за напиток свой платить, либо церемониться не станет и посреди танца общего утянет куда-нибудь, если соблазнить сумеешь. Лицо у Николая почему-то абсолютно серьёзное, будто он не над чувствами парнишки сейчас глумится, а инструкцию к «Петру 'Питу' Степановичу Верховенскому» зачитывает. Параллельно на плечи накидывает домашнюю рубашку тонкую и тёмную. Мать стучит в дверь, спрашивая, не хочет ли дорогой сын объясниться, но после выраженного молчания спрашивает, не заварить ли чаю. Ник глядит на парнишку, который отрицательно мотает головой, смотря в пол, и говорит чуть громче: «Не стоит, мать, спать ложись». — Правда, Эркель, проблемка у тебя явно имеется, ты ему с этой зажатостью вообще не сдался, поверь. — Николай убеждается, что матери за дверью точно нет и твёрдым голосом приказывает. — Сейчас ты выпиваешь рюмку коньяка, а затем пытаешься снять с меня рубашку так, чтобы я захотел тебя на кровать кинуть и прочее-прочее-прочее, чем Пит так любит заниматься, думая о ком-то другом, вместо того, кто под ним. Достаёт быстро из нижнего ящика стола бутылку только открытую коньяка, плещет немного и себе, и мальчишке, который явно алкоголь так близко в жизни не видел и смотрит напуганно, но заинтересованно. Странно, что слова ни одного ещё не проронил, не испугался и не попытался извиниться и уйти — любой адекватный парень так бы и сделал, но этот, кажется, настолько помешанный, что ещё и грязь, выливаемую на Пита, слушает, нервно кусая губы и ничего не комментируя. Видно, что задумчив он сильно, и Ставрогин пихает его в плечо, грозясь пролить коньяк на чужую курточку тёмненькую — вернётся домой и отчим будет бранить за то, что опять пропадает ночью, а теперь ещё и алкоголем баловаться начал, совсем от рук отбился, ремня недодали. — Пей и приступай давай, у нас времени не так много. Главное помни, никаких рук дрожащих, глаз щенячьих — о нет, — восклицает резко, чуть ли не отшатываясь назад и смеясь, — вот как раз так не надо, просто представь, что вот я — Петя твой ненаглядный и сегодня под тобой буду определённо точно, ну же. — Не могу я так. — О, говорящий, ещё лучше. Значит, можно научить тебя пошлятину какую-нибудь типичную шептать ему на ухо, чтобы получше завёлся. Впрочем, получается у тебя плоховато, раз я всё ещё тебе объясняю, — смотрит на жалкие попытки Эркеля расстегнуть средние пуговицы на рубашке и руки его мягко убирает. Лицо его за подбородок поднимает чуть выше и произносит уже чуть тише, почти что на ухо шепча, — давай лучше я пример тебе покажу. Эркель даже не успевает вдохнуть перед тем, как у него сердце в пятки падает от слов Николая, что в ухо нашёптывает что-то вроде: «Эркель, что же ты мнёшься, будто тебе самому не хочется хотя бы попробовать?» Мальчика на кровать усаживают и по коленям руками ведут, в лицо упорно смотря, и потом уже проскальзывает пальцами от колена до чуть ли не паха, заставляя мальчишку немного напрячься. Но Ник тут же целует сначала куда-то в ухо, всё ещё водя рукой по чужой ноге, после добирается и до губ через скулу, целуя сначала совсем-совсем интригующе, не в полную силу, едва сдерживая улыбку от неловких попыток Эркеля попасть в ритм поцелуя, но в какой-то момент не сдерживается и губу чужую прикусывает слегка, оттягивая и проводя по ней языком, после чего вообще не стесняется — целует мальчика так, чтобы тот начал задыхаться от возбуждения уже на этом этапе. Поняв, что поцелуев Эркелю вполне хватает, чтобы завестись так сильно, что у того уже явно перед глазами пелена, а брюки оттопыриваются странно, Ставрогин пару пощёчин отвешивает, отстраняясь и складывая руки на груди. — Так не пойдёт. Ты не продержишься и, прости меня, штаны себе замараешь, если он вдруг решит тебя баловать поцелуями. Вряд ли решит, конечно, он все эти прелюдии не особо любит, особенно, если мальчики, но проверить стоило. — А В-вы откуда знаете, если же сами его игнорируете? — Эркель в себя потихоньку приходит, стараясь не стыдиться своего положения и игнорируя чужие слова про выдержку его. — Так ты думаешь, что он это всё просто так делает? Нет, меня пытается довести до ревности, кажется. Не твоё дело, кажется, м? Что насчёт повторить? — Николай чуть ближе подходит и уже опрокидывает Эркеля на кровать, тут же нависая над ним. — Ты не подумай, что мне тут удовольствие особое доставляет с тобой якшаться, но если этот помешанный на тебя вдруг отвлечется, тогда мы оба своё получим. Впивается в губы мальчишеские и терзает их с уверенностью, которой можно позавидовать, и бедра пальцами по-хозяйски исследует, а после первого полустона рот рукой затыкает: «Ты потише давай, мне только этого не хватало». Курточку с него снимает так же быстро, как после справляется с рубашечкой с короткими рукавчиками. Тело бледное так и хочется полностью поцелуями покрыть, чтобы Эркель весь покраснел да опыта хоть какого-то набрался, прежде чем ему действительно что-то перепадёт (а может, и не перепадёт). Языком спускается вниз, облизывая выпирающий кадык, и рукой талию сжимает, после чего лижет сосок, слегка его прикусывая и ногтями в ещё детские бока впивается. Парнишка чуть ли не скулит от наслаждения и совершенно новых и потому странных ощущений: в паху ноет ужасно — хоть сам рукой тянись, да только Ставрогин его вышвырнет на улицу раздетого за такое. Ему возможность дают, а он о разрядке думает. Николай снимает с себя рубашку также, чуть присев на бёдра эркелевские, и тот вздыхает громко. Тут же начинает ещё и ремень расстёгивать и брюки стягивать. Эркель глаза округляет, не ожидая такого быстрого развития событий, и снова сковывается, но Ставрогин пытается расслабить его, пальцами по паху водя неразборчиво, чтобы не переборщить с чужой-то возбуждаемостью. Рядом ложится, и к уху тянется, едва шепча: — Можем попробовать кое-что, что потом Пете понравится, если ты сейчас постараешься, понял? Петеньке обязательно понравится, обещаю, — Ставрогин наблюдает за тем, как Эркель с него нижнее бельё стягивает, но перед этим сам брюки свои снимает: на трусах уже можно наблюдать мокрое пятно — неплохо мальчишку обработал, конечно. — Не торопись только. Эркель приступает к делу неумело и даже нежно как-то, что ли. Впрочем, процесс весь этот было бы расписывать весьма неловко, учитывая, что это первый опыт и немного перебарщивает он с темпом и, скажем так, возможностями своими. Закашливается пару раз, и слюна, перемешанная со смазкой, с губ на подбородок льётся, что даже Николаю нравиться начинает. Так как одним ртом ему довести Николая до разрядки никак не представляется возможным, то он рукой помогает, но ни в коем случае не останавливается, даже пытается как-то уверенно поддразнивать, то замедляясь, то ускоряясь. Сам же ловит кайф невероятный просто от близости тела прекрасного, от создавшейся ситуации, от вида своего же, который почему-то на ум приходит: невинно пошлого, потому что старается очень, но не умеет ничего. В какой-то момент вбирает глубже и тут уже Ставрогин стон, пусть и негромкий, но сдержать не может, и Эркель от этого-то стона и кончает, хотя старается проигнорировать судорогу, пробежавшую по всему телу, и неприятную липкость в нижнем белье, потому что хочет завершить начатое с Николаем. Тот кончает ему в рот, разрешения не спрашивая даже, а Эркель, понятия не имея, что в таких случаях делать надо, проглатывает сперму, чуть её распробовав и с губ остатки слизав. Робко протягивает Ставрогину нижнее бельё со штанами, упавшими на пол, и смотрит вопросительно, стараясь дрожь в теле унять после оргазма и губы облизывая пересохшие. — Слабовато, Эркель. Полотенце со стула возьми, в душ сходи, что ли. — Взгляд абсолютно спокойный и равнодушный поднимает на юнца. — Умеешь в шахматы играть? Да? Отлично, сыграем партию.

***