а они всё беснуются

Кириллов-то по образованию своему инженер, но — либо по доброте душевной, то ли от скуки и желания хоть как-то на жизнь в целом влиять — по вечерам и ночам сидит в небольших потайных комнатушках, где эскизы костюмов набрасывает и сам шить пытается. Говорят, что таких, как у него, нигде в Москве не сыщешь: столь прелестна и аккуратна выкройка, пошив идеально по фигуре и расцветки совершенно разнообразные. Человек он талантливый и готов осуществить всё, что в голову заказчику придёт, да и денег за это особо не требует — работает скорее для того, чтобы нужным быть хоть кому-то. Но шьёт не для многих. Самым первым и главным покупателем, кто вообще и надоумил на шитьё, у него будет, наверное, тот самый Верховенский, что в новомодных костюмчиках самых модных пошивов и щеголяет по Бродвею, цепляя не только злобные взгляды обычных прохожих, но и завистливо-влюблённые всех-всех стиляг. Получить от него билет на «свидание» с Кирилловым крайне сложно, ибо он им по-своему дорожит. Как-то стычка случилась неприятная, в результате которой Питу морду набили и костюм весь разодрали, а Лёша-инженер просто мимо проходил, в итоге в свою мастерскую-каморку затащил. Чертежи стилягу не зацепили, да и вообще к просто одетому парню лет двадцати пяти он отнёсся со скукой и безразличием, пока тот не предложил ему сшить что-то особенное. Там-то и появился костюм, благодаря которому на Пита впервые внимание обратил сам Ник (ох уж этот Ставрогин: как только не пришлось к нему цепляться, лишь бы немножко внимания обратить на себя). Возможно, что именно после того случая и пошла у Алексея кличка Человекобог, хотя кто знает, как на самом деле оно было.

***

Занимаясь очередной выкройкой и параллельно держа под рукой инженерский свой чертёж, Алексей чай пьёт и с Шатовым болтает — этот парнишка из типичных жлобов к нему прицепился ещё давно и как-то ну вовсе нелепо. С семьёй у него проблемы: отец куда-то пропадает, появляясь раз в несколько недель с дырами в карманах и долгами бесконечными, а мать чуть что за ремнём тянется. Да на работе пропадает, к счастью, иначе на Ване Шатове места живого не было бы за его проделки. А проделки тут вовсе не стиляжество и даже не блуждание по вечерам по каким-то местам странным в городе, а скорее не сказанное вовремя слово, оценка не та или вид поникший. — Даша не поймёт, если я опять домой не вернусь, Лёш, — Ваня помогает в шкаф прятать какую-то ткань для особых галстуков, хотя руки трясутся от волнения, — ей же влететь за меня может или подумает, что я всё-таки мотаюсь не пойми с кем, а я не могу туда, никак не могу, я готов тебе даже с костюмами для этих клоунов помогать, лишь бы не домой. — Ну так помогай, оставайся здесь, сколько хочешь, Вань. Ты, главное, учёбу не забрасывай. Пригодится, поступишь. А про товарищей этих так не говори, это работа моя и друзья они мне. — Алексей глаза сонно трёт и зевает, допивая остывший чай. — Лучше чаю отойди сделай. — Погоди, это что, получается, ты всяких этих Питов, Ников, кто у них там ещё есть, друзьями своими считаешь? Они же тебя используют просто так. А чай сейчас принесу. Смотри за расписанием, кстати, как бы никто не зашёл, ты сам говорил, Верховенский твой любит под вечер являться. — Да, друзьями, иди, Вань. И оставайся так долго, сколько хочешь. Главное, чтобы Даша не волновалась. За дверью, в основном помещении (кажется, книжная лавка), слышится некоторый шум. Кириллов тут же закрывает выкройку чертежами, а ткань, торчащую из шкафа, дверью приминает посильнее. Входит Верховенский. — Ба! Да ты тут со своими чертёжиками, Лекс, — Кириллов лишь глаза закатывает, ибо прозвище его это дико раздражает, но от Петеньки каждый в округе стерпит всё, что самому ему будет угодно (кроме Ставрогина, естественно), — помнишь, мы тут на днях говорили о галстуке новом? С бабочками. Ты с ним как, не приступал ещё? Пит выглядит невероятно серьёзным и одет более-менее прилично, чтобы вечером в тихом районе не привлекать внимания. Выясняется, конечно же, что к галстуку Кириллов так и не приступил, ибо ткань нужную найти ну никак не может, да и спрашивает, к чему такая спешка. «Да так…» — ответ такое себе, но Лёша кивает, кажется, даже догадывается сам, ибо потом полезет в памяти копаться и вспоминать, не намечается ли у Ставрогина день рождения. Но вроде бы прошёл относительно давно. К чему же такая заинтересованность в бабочках? Покрасоваться, что ли? Впрочем, дело исключительно Петенькино, какой галстук он так хочет надеть, чтобы в мечтах своих этим же галстуком ему либо рот заткнули, либо руки связали. Но в мечтах. Шатов таится в соседней комнате с чаем горячим, подслушивая невольно: он мог бы сдать давно множество информации о стилягах и их сборищах, ибо Пит с Человекобогом своим настолько откровенен касательно планов их компании, что и места, и даты может сказать совершенно случайно — доверие вещь серьёзная. Кириллов же ведёт диалог уже не по работе — спрашивает, как там папаша Верховенского. «Сволочь эта делает вид, что понимает наше всё, только вот как придурок выглядит, да деньги последние спускает. Явился не запылился спустя много лет и думает, мол, «Петруша» его», — Верховенский делает вид, словно сплёвывает, — «исправится и образумится, да только сам он крышей поехал. Степан Трофимович подумывает, а не стащить ли у сына сакс — потрясно!». В дверь стук раздаётся, когда Пит уже уходить собирается: он перед этим несколько шуточек абсолютно пошлых травит, мол, а чего чаем не напоишь, небось, девушку свою прячешь в каморке соседней, хихикает странно, перчатки на руки натягивая. Оба дёргаются, но дверь открывает Верховенский, тут же брови вверх вздёргивая. — Человекобог? Инженер? — Парень топчется в шоке прямо перед Питом, глаза выпучив настолько, что, кажется, вылезут из орбит, а сам еле держится, чтобы в обморок не упасть. В руках бумажку держит, где ставрогинским почерком и адресок, и кодовое слово с описанием Кириллова начерканы. Волосы белобрысые поправляет и пытается мимо пройти, но Верховенский проходу не даёт, хотя Алексей уже пару раз сказал «заходите, сюда Вам». — А ты чего тут забыл, крысёныш? Вынюхиваешь что? Откуда у тебя это? — Пит гримасу отвращения со слащавой улыбкой давит, выхватывая резко записку с рекомендацией, и в лице меняется совершенно: почерк достаточно узнаваем. Пихая обратно Эркелю (который готов то ли в гроб лечь от взаимодействия с идолом своим, то ли припасть к ногам его, хотя тут что одно, что другое — итогом могила будет) записку, прямо к груди руку с нею прижимая, он длинным шагом из комнаты выходит, не прощаясь и подталкивая плечом юношу к Кирилловскому столу. Эркель мнётся долго, пытаясь понятно объяснить, что ему хочется: денег у него не так много, но Кириллов входит в положение и предлагает на первый раз что-то достаточно интересное, но не особо вычурное. Мальчишка молчит, что ему бы наоборот, потому что внимание человека привлекать придётся, кажется, уже одеждой, а не лицом. Ибо рожа у него крысиная, как ему только что сказали. Мерки снимает быстро. Объясняет пару правил, о которых Ставрогин не говорил: Кириллов, как лицо стороны нейтральной касательно всех этих стиляжьих дел, советы раздаёт отличные. Они даже руки друг другу пожимают на прощание, но всё равно Лёша не может увидеть в юноше даже пародию на стилягу: тот слишком ровен, слишком зажат и вежлив, нет в нём вот этого сладкого, мерзковато-расшатанного шарма. Может, время ещё не пришло. Шатов выходит, как только в комнате вновь остаётся один лишь Кириллов с новыми мерками и записями касательно костюма и галстука. Ваня чай не выносит и на пол грустно садится, ноги инженера обнимая и кладя на колени голову. Это действие можно было бы посчитать необычным, если бы не повторялось оно который раз: сейчас Лёша запустит пальцы в Ванины волосы и будет расспрашивать, как с девушкой той, в которую Ванечка влюблён. А Ваня ни за что не расскажет, что сердце его мечется ужасно между двумя людьми, один из которых никак девушкой не является, а второй — сестра родная, на которую смотрит и целовать её хочется, обнимать, к сердцу прижимать ласково.

***

«Даш, я целоваться не умею», — шепчет мальчишка, сидя на кровати напротив сестры при свете свечи: свет сбоит уже который вечер на окраине, тут и отключить за неуплату скоро могут. «А тебе и не надо, маленький ты ещё. Или девчонку какую нашёл себе? Расскажи, Ванька, у нас же никаких секретов с тобой нет, ты же знаешь. Маме ничего не расскажешь, она накостыляет, а в себе держать ты не умеешь, знаю же!» Даша сдержанна и терпелива обычно, аккуратна и легка, и одевается всегда максимально закрыто, о стиляжестве даже не думая. Ей просто всё равно. С ножницами на кого-то кидаться — не её, её дело — брата обнимать, когда мать всыплет больно обоим, комнатушку начищать до блеска, да за занятиями своими следить — подрабатывает репетиторством у детишек малолетних, лишь бы хоть как-то брату помогать. Тот читать любит очень, пусть и книги несерьёзные и детские — она всё равно покупает. Ей вообще кажется, что Шатушка её немного отличается от остальных парнишек: комсомольцев, которых можно трудоголиками назвать последними, или тех, что в другую крайность бросаются. А братец… Просто братец. «Есть одна, Даш, только я вообще не знаю, с чего начать», — Ваня вздыхает и смотрит в пол. «Начни с дружбы, так лучше всего бывает, вдруг ей вообще отношения не нужны никакие, больно не будет. Хотя бы не сразу: упал, разбил коленку, расплакался, а помягче получится». Молчат немного, наблюдая за горящей свечой и обнимаются внезапно. Ваня тычется носом в девическую шею и запах приятный носом втягивает: они сегодня апельсин ели. Он ещё корки забрал, чтобы потом их у Кириллова с чаем заваривать. «Так ты научишь?». Она научит. Куда же денется. Она за ним всю жизнь присматривала, утешала после каждой неудачи и ссоры, мазала ранки, читала ему, учила, как себя с ребятами из комсомола вести следует и как нужно стиляг избегать. И тут научит. «Она же не из этих, Вань?». После кивка она целует его в уголок губы, руку его неаккуратную и большую сжимая в своей — тонкой и нежной. Ванечка вымахал за последние подростковые годы ужасно, а сама она ростом не выдалась, но зато красота у неё какая-то особенная: тихая водная гладь и в то же время камни тяжёлые и контрастные — это характер твёрдый. Парнишка мажет пальцами по плечу, спускаясь по руке и как-то незаметно для себя перескакивая на талию её. Поцелуй всё ещё максимально невинен, потому что Даша и не планировала изначально куда-то дальше заходить, что и Ваня тоже мог бы сказать, да только внезапно пытается углубить поцелуй, робко языком чужие губы раздвигая. У них нет неловкости. Он не касается её груди, потому что знает, что это будет чересчур, а она знает, что с этого мальчишки нельзя ничего взять — он заложник своих каких-то тяжких мыслей и она лишь может ему помочь, даже если это состоит в том, чтобы он её внезапно к подушке прижимал, целуя уже совсем не робко, и рукой под юбку длинную лез. Она перетерпит, ведь любит его какой ему будет угодно любовью. Они оба недолюблены. Кем и при каких обстоятельствах — тут одна история о тёмном и страшном прошлом, а другая о стиляжьем настоящем.

***

Впрочем, Шатушка научился целоваться и всё не может дождаться, когда сможет свои навыки возлюбленному своему продемонстрировать, да только вот старший товарищ отталкивать начинает, стоит Ване что-то слишком тёплое сказать. Да и этот пошлый смешок Верховенского отправил все планы коту под хвост. Как хорошо, что Кириллов не знает, с какой частотой Шатов думает о нём, запуская руку в брюки в разное время суток: находясь дома, в туалете учебного заведения ли, аль на самой работе алёшиной, и стонет глухо себе в кулак, костяшки которого искусывает постоянно чуть ли не до крови, имя столь родное стараясь не выстанывать. Если бы Кириллов это знал, то Шатов бы не сидел сейчас положив голову на лёшино плечо — его бы выгнали отсюда и путь закрыли бы, отпинав хорошенько — уверен в этом. Хотя нет, поцелует он. Сегодня или же никогда. Пинки — не привыкать. Выгонят — шайка Верховенского получит такую облаву, которую ещё никто не видывал и представить не может, а Эркель этот мышиный из комсомола полетит прямо в канаву. Если же взаимностью не ответят и огребёт Шатушка. А ежели прижмёт крепче, то, может, Ваня сам будет до утра с галстуком для мальчишки белобрысого возиться, лишь бы любимому помочь. Сегодня он использует ножницы собственного сознания, чтобы не очередной галстук перерезать, а страх свой бесконечный.