Злодеяния Старейшины Илина

...Тут нужно, пожалуй, вернуться назад и объяснить, с чего Старейшина Илина вообще ринулся разбираться и выносить суждение о деяниях мелкого незначительного клана и почему решение это было именно таким (впоследствии этот судебный прецедент стал материалом минимум для двух монографий, занявших своё место в знаменитой библиотеке ордена Гусу). Начать следует с того, что, завидев на пороге своего жилища донельзя мрачного Сяо Синчэня с каким-то тощим злобным юнцом под мышкой, Вэй Усянь тотчас задвинул себе за спину пару пустых кувшинов из-под вина. Нет, он вовсе не был пьян: пить Вэй Усянь любил и умел, ценил в выпивке прежде всего вкус и некоторую меру снисходительности, которую даруют задире окружающие, завидев в его руках бутылку, и прекрасно знал свой предел, из-за чего не терял головы никогда. Однако и полностью трезвым он всё же не был. К Сяо Синчэню, спустившемуся в мирскую юдоль пару месяцев как и ещё остро отзывающемуся на всякую несправедливость, Вэй Усянь питал слабость. Наконец, немаловажной для дела также представляется причина, по которой Старейшина искал покоя на дне «Улыбки императора» в тот день. Гора Луаньцзан вполне могла прокормить одного взрослого мужчину, в избытке предоставляя то, что необходимо всякому заклинателю на стезе самосовершенствования: уединение, покой, свободу от трёх тысяч правил и материал для практических упражнений (народу в этих местах в разные времена перемёрло огромное количество — и за сто лет всех не выкопаешь). Лютые же мертвецы вообще создания неприхотливые. Для чего Луаньцзан не была приспособлена никоим образом, так это служить источником пропитания для более чем полусотни человек, большая часть которых состояла из женщин, стариков и детей. Здешние бесплодные земли порождали только новые камни. Ни птиц, ни зверья на Луаньцзан не водилось. Впрочем, даже будь это не так, обживать гору взялись вовсе не землепашцы, охотники или мастеровые, которые ещё имели бы шансы на успех. Остатки ордена Цишань Вэнь состояли из заклинателей. Нечего было и думать о том, чтобы попытаться заработать на жизнь с помощью их искусства. Стоило кому-нибудь из Вэней сунуться за пределы земель, которыми управлял Старейшина Илина, как отступника сразу же выследили бы заклинатели из других орденов и не сходя с места предали бы смерти. Несколько женщин, бывших прислужниц или низкоранговых наложниц, правда, владели и обычным ремеслом, но Вэй Усянь подозревал, что цена на вышивку и нарисованные на шёлке картины в городе Илине после войны сильно упадёт. Была в этой полусотне и пара человек, чьи умения не остались бы невостребованными даже сейчас. Но отпускать Вэнь Цин без охраны из десятка бойцов Вэй Усянь не отважился: наверняка нашлись бы те, для кого ненависть пересилит и уважение к целителю, и знание, что сама дева Вэнь никого не убивала. Рисковать ею Вэй Усянь не собирался. В ход уже пошла продажа чудом уцелевших драгоценностей и остатков клановых амулетов, но долго так продолжаться не могло. С неприятным чувством Старейшина Илина обнаружил, что для истребления «псов Вэнь» прочим орденам вовсе не обязательно штурмовать гору. Всё, что от них требовалось, это установить вокруг неё достаточно плотную блокаду, и через несколько месяцев зима и голод довершат дело. Нужны были деньги или источник дохода, и быстро. Так и вышло, что когда на Луаньцзан заявился Сяо Синчэнь с Сюэ Яном, все мысли Вэй Усяня были о ростовщиках, залогах, процентах, скидках и грабительских ценах на рис. Эти же мысли продолжали тяжело крутиться у него в голове по пути к резиденции клана Чан. Объяснения Сюэ Яна про палец и месть прогнали хмель и несколько встряхнули Вэй Усяня, а время, которое отняло путешествие, помогло собраться с мыслями. В общем-то, в правдивости рассказа он почти не сомневался. Мальчишка был хитрым, злопамятным, изворотливым щенком и обещал вырасти в презлобную псину, но Вэй Усянь слишком хорошо был осведомлён о нравах, царящих в малых кланах. Бывало, что и кровные родственники изводили друг дружку до смерти, мучили и измывались над беззащитными. Что уж говорить об учениках, которые зачастую находились в полной власти своих наставников и шисюнов, или вовсе о чужаках. Впрочем, взглянуть на этих Чанов поближе всё-таки было нужно. И тут-то на язык Вэй Усяню будто сами собой прыгнули эти «проценты», набежавшие у главы клана Чан перед Сюэ Яном. — Коли пальца Сюэ Ян лишился много лет назад, то отнятое следует вернуть с верхом. Это подтвердит любой ростовщик! Как насчёт руки вместо пальца? Или, может, обеих рук? Стоило чуть припугнуть главу клана Чан, как тот признался в причинённом Сюэ Яну увечье. Услышав же предложение Вэй Усяня и увидев недобрый блеск в его глазах, глава Чан побледнел и затрясся. — Или, быть может, ты отдашь Сюэ Яну взамен утраченного жизнь? Жизнь человека из твоего клана. Пусть вперёд выступит доброволец или твои родичи сами выберут, кого отдать! В ответ к Вэй Усяню, Сюэ Яну и Сяо Синчэню вытолкнули девочку, бестолково таращившую белые от бельм глаза. Сюэ Ян, дико оскалившись, шагнул вперёд, одним движением выдернул меч из ножен на поясе главы Чан и замахнулся. Брызнула кровь. Разумеется, Вэй Усянь нисколько не сомневался, что успеет перехватить Сюэ Яна, если тот и вправду вздумает рубить мечом девчонку. С ночи Старейшина успел окончательно протрезветь и при мысли о Сюэ Яне в качестве адепта ощутил немалое беспокойство. Накануне он предложил юнцу ученичество, исходя из нескольких причин: у Сюэ Яна были выдающиеся задатки как отменного мерзавца, так и тёмного заклинателя, и такое сочетание талантов не могло не вызывать беспокойства. Вместе с тем, он не успел ещё сделать ничего такого, за что его стоило бы просто придушить по-тихому, как только даочжан отвернётся. Оставалось только взять Сюэ Яна под присмотр и уповать, что этого окажется достаточно, чтобы тот не натворил бед. К тому же Вэй Усянь не отказался бы от толкового помощника, который не читал бы сутры при каждой его попытке раскопать могилу. Сюэ Ян принял приглашение с восторгом: ещё бы, его новым наставником должен был стать Тот Самый Вэй Усянь, настоящий Владыка Тёмного Пути! Однако Вэй Усянь по этому поводу испытывал некоторые сомнения. Оставался открытым вопрос, насколько он соответствует образу Того Самого в Сюэ Яновой голове. Ему нужно было взглянуть на нового адепта, принимающего решение в, так сказать, естественной среде. Если бы Сюэ Ян выбрал смерть девочки, Вэй Усяню ничего не оставалось бы, как убить его самому: бешеные собаки не должны бегать среди людей, разнося заразу. Нанесение увечья главе Чан было немногим лучше, но в таком решении Вэй Усянь хотя бы был способен увидеть логику. Пожалуй, роль Тёмного Владыки «на одну отрезанную руку» он вполне был способен потянуть. Мысль измерять степень Тёмного Владычества в отсечённых конечностях показалась ему довольно увлекательной. Тем не менее Вэй Усянь пришёл к неутешительному выводу, что Старейшина из него получился так себе; итогом всей этой мороки стало то, что он обзавёлся ещё парой голодных ртов и личной головной болью: избавиться от Сюэ Яна вышло бы быстрее и дешевле, чем учить. К счастью, девочка, А-Цин, оказалась вовсе не слепой, просто слишком светлоглазой — настолько, что в родной семье её почитали за гуйское отродье и охотно от неё избавились. История эта имела ещё одно последствие. Спустя пару месяцев после возвращения на Луаньцзан Вэй Усянь с изумлением узнал, что к бесконечному перечню его злодеяний добавилось сманивание на свою просветлённомерзкую и даопротивную гору талантливых адептов из других кланов. О том, что глава Чан сам был не без греха, а Сюэ Ян вовсе не был учеником его ордена, в сплетне не было ни слова. Старейшина Илина сплюнул в сердцах и пожалел, что у старого перечника осталась не только вторая рука, но и на целый язык больше, чем следовало бы. Тем дело и кончилось.