Степень свободы

У милосердия высокая цена. Опустив однажды клинок, пожалевши врага, не стоит после удивляться перерезанному горлу за своё же благородство. Жизнь преподнесла ему достаточно уроков — до тех пор, пока бьющееся в груди сердце перестало замирать на очередной развилке принимаемого решения. Сожаления? Поддавайся он им до сих пор, от него бы и костей не осталось. Если для отказников он — страшная сказка, могущественный генерал, но непримечательный, в отличие от тех же святых, чьи пальцы продают на рынках с удивительной регулярностью, то в глазах своего народа всё выглядит несколько иначе. До сих пор памятны перешёптывания прочих гришей о желанной силе, стоило бы только отрубить ему кисть — там и на целый отряд усилителей хватит. Когда-то пришлось пресечь и это, опять же, не размениваясь на милосердие, столь желаемое и лелеемое теперь солнечной заклинательницей. Она молила о нём в том шатре, требовала — за стенами дворца, выторговывая жизни своих друзей, не уверенная, станет ли Дарклинг проливать кровь гришей снова, лишь в стремлении сломить её. И, возможно, следовало бы, как следует поступить и сейчас, когда Алина добровольно вернулась в дворцовую клетку: стенания её сердца отдаются волнами в его собственном, и Дарклинг слишком отчётливо ощущает переносимую ею боль. Легко разорвать эту нить окончательно — одним взмахом руки, чтобы слившиеся с тенями монстры ринулись навстречу уходящему следопыту. Ведь он обязательно вернётся, и не только из-за непреклонного упрямства. — На твоём месте я бы прислушался к её совету, — произносит Дарклинг, когда шаги звучат совсем близко. В саду не в пример тише, пускай после недолгих переговоров с Ланцовым бой, призванный отвлечь его, постепенно сошёл на нет. Мальчишка встречает его полным презрения взглядом. Что ж, похвальный контроль юношеского максимализма у того, кому надлежит быть рыцарем в этой истории. Равка любит сказки. Но, как правило, они редко бывают ознаменованы желанным «жили они долго и счастливо». — На моём месте стоило бы четвертовать тебя, — цедит он сквозь зубы, глядя на Дарклинга исподлобья. Ни дать ни взять вышедший на охоту юный волк, не рассчитавший собственных сил. — И закопать мои части тела как можно дальше друг от друга, — Дарклинг пожимает плечами. Чужие угрозы и кровожадные намерения перестали трогать его лет двести назад, а то и раньше. Бессмертие дарует на блюдце с ситцевой каёмкой величайший дар и страшнейший из грехов — равнодушие. Маленькая святая стала той самой неугомонной занозой, засевшей где-то в межреберье — напоминанием о том, что такое чистые, неподдельные эмоции, будь то обледенелая ярость, желание обладать и в то же время — разорвать мироздание на кусочки всякий раз, когда Алина выскальзывала из его рук подобно воде или, что вернее, солнечному свету, неуловимому и ослепительному. — Она никогда тебя не полюбит. Ночь, кажется, замирает, пока Дарклинг обдумывает сказанное — призванное его задеть или оскорбить. Возможно, спровоцировать? (По крайней мере, не чувствуй он, как на другом конце золотой нити стенает чужое сердце, можно было бы заподозрить, что из-за деревьев вот-вот появится виновница всея смут, чтобы подтвердить слова своего драгоценного мальчишки.) — Даже если так, — Дарклинг смотрит на него сверху. — Она осталась здесь. По своему выбору. — Ненадолго. Он смеётся. — Нет, следопыт. Ты всё-таки не до конца осознаёшь произошедшее. Алина остаётся здесь, да, рядом со мной, но, — и медлит, не в силах отринуть желание увидеть осознание на чужом лице, — она решилась на то, что стоило сделать давно. Она выбрала не меня и не тебя. Себя. Ту, какой может стать рядом с тем, с кем до того неустанно сражалась. То величие, которое ей предназначено, будь оно восторгающим или ужасающим людские умы. Даже если Алина сама до сих пор того не осознала. — Она не хотела быть королевой! Ты и Ланцов, и все вокруг навязали ей эту мысль. И не смей… — Конечно, а солнце не стремится взойти на небосвод каждое утро, — замечает Дарклинг, и от холода в его голосе листья на склоненных к земле ветвям едва не покрываются наледью. — Может быть, ей и суждено быть королевой, но не рядом с таким чудовищем, как ты. — Это уже решать не тебе, пытайся ты убить меня хоть до конца своих дней в святой убежденности, что обязан её спасти. Следопыт, смотря на него, сжимает кулаки. Легко угадать раздирающую его злость с привкусом бессилия. Дарклинг бросает короткий взгляд в сторону дворцов. Он уже достаточно задержался, но всё-таки что-то не даёт ему ни уйти, ни нарушить данное Алине слово. Возможно, его слишком раздражает чужая уверенность в том, что окружающий мир должен вертеться вокруг него и написываемая рукой мироздания история вот-вот свернёт в нужное ему русло. (В конце концов, мальчишки никогда не перестают быть мальчишками в своей задиристости даже спустя сотни лет. Он, прожив не одну, научился это признавать.) — О, — тянет Дарклинг не без циничной усмешки под звонкий стрекот ночных обитателей, перебивающих эхо голосов вдали и прочий шум. — Позволь угадаю. Ты считаешь, что можешь стать ей тем самым последним пристанищем, тихой гаванью? Волны чужой ярости, кажется, нарастают с каждой секундой, и Дарклинг взаправду впечатлён, раз мальчишка до сих пор не кинулся на него с клинком наголо. — Что ты можешь ей дать, следопыт? — продолжает он. — Скитания по миру до тех пор, пока ты не одряхлеешь? Дом в деревне, чтобы она зачахла в стенах твоего желания вернуть былое? — Ты понятия не имеешь, о чём говоришь. Конечно. — Напротив. До тех пор, пока Алина была тенью, отбрасываемой лучами твоего великолепия, ты мог не переживать, что она куда-нибудь денется, — Дарклинг наклоняет голову к плечу, сощурившись. — А теперь, когда твой собственный свет померк по сравнению с этим сиянием, тебе хочется вновь загнать её в тот самый угол, не так ли? Ведь так проще удержать её. — Сказал человек, надевший на неё ошейник из оленьих рогов, чтобы подчинить своей воле. — Не для потехи собственного эго. Мал скалится. — Говори себе это почаще, Дарклинг. — Не придётся, — звучит почти мягко: утешением приговорённого к казни. — Потому что не будет никакого пристанища. Милосерднее было бы прирезать мальчишку, потому что чудится, как его всего перемалывает этими словами. — Не надейся, что всё так легко закончится. — Поверь, я надеюсь на обратное, — Дарклинг усмехается. — Твоё упрямство похвально, но только дай мне повод. Ничегои, сорвавшись с насиженных ветвей, тенями стекают за спину — плотным, живым плащом; непроглядным мраком, по сравнению с которым ночь кажется не такой тёмной. Следопыт делает шаг назад, благоразумно уверенный, что с Дарклинга станется стереть его в пыль и отряхнуть ладони, несмотря на какие-то там обещания. Увы, не в этот раз. В конце концов, случай наверняка ещё представится, хотя стоит помнить: между милосердием и дозволением слишком тонкая грань. А у жестокости, как и прежде, заточенное лезвие, вонзающееся меж ребёр брошенными напоследок словами: — Ступай, следопыт. Тебе нечего предложить вечности.