Степень свободы

У целителей, коль нет раненых, царит особая тишина. Женя могла бы назвать её умиротворяющей, похожей на оазис того самого желанного покоя, когда можно, наконец, остановиться и услышать мерное гудение в собственной голове; когда мысли замедляют свой ход, истлевая и оставляя за собой гулкую пустоту. Прежде она была частым гостем в этих стенах, а после достижения всего возможного в её непростом случае, продолжала захаживать, поскольку в арсенале не кровожадной части Ордена Живых и Мёртвых зачастую находились необходимые ей материалы. — Лидия, я на минуту, — бросает Женя скрывающей кушетки от «рабочей зоны» шторке, устремляясь к ровным рядам шкафчиков и безошибочно открывая нужные ящики. Звенят потревоженные склянки, аккуратно обвязанные бечёвкой и подписанные ровным почерком целительницы. Лидия, разумеется, не единственная, но именно она отвечает за благосостояние рабочего места, что, разумеется, не делает её саму менее талантливой на поприще сращивания костей или исцеления элементарных царапин. Скрипит складывающаяся шторка, но её заставляет вздрогнуть звук совершенно иного рода — голоса, не принадлежащего Лидии; звучащего громом среди ясного неба, несмотря на всё своё благозвучие: — Она вышла за старшим целителем. Требуются секунды — крохотные, растворяющиеся меж пальцев, — чтобы справиться с нахлынувшей волной. Слишком часто страх, гнев и неясная ей самой досада перемешиваются под кожей, стоит ей только подумать. Что уж говорить о тех редких и совершенно не желанных встречах? Женя выдыхает. И поворачивается. Дарклинг выглядит не особо заинтересованным её присутствием. Он даже не сразу переводит на неё взгляд. И, заметив свешенный на предплечье кафтан, стоило бы отвесить себе оплеуху, что не догадалась сначала удостовериться, что в это утро не назначен осмотр. Впрочем, Дарклинг мог явиться и сам, в конце концов, его случай уникален. Под стать ему самому, разумеется. — Тебе лучше, — слова срываются с языка сами по себе, но Женя не находит внутри сожаления, словно плотину из необходимости бросить вызов ему, предателю и чудовищу, прорвало именно в этот миг. — К твоему несчастью, — спокойно отзывается тот. Но Женя не юлит и даже не поддевает: он взаправду выглядит лучше. Живее,не в пример тому дню в тронном зале. Её долго потряхивало после произошедшего. Пускай дрюскели заслуживали жесточайшей кары, как никто другой, но что-то в ней, вроде бы зажившее и покрывшееся коркой, отозвалось, когда Дарклинг привёл свой приговор в действие. И король, и палач. «Яд разъедает его тело. Если он выдержит ещё немного, то это будет чудом. Три дня? Пять? Не могу сказать точно, но времени мало», — сказал ей Давид в те смутные недели. Звучало обнадёживающе, но чудо-таки случилось. И пять дней, и семь, и десять. Времени утекло достаточно, прежде чем Дарклинг толкнул двери тронного зала, в который раз перетягивая весы мироздания в свою сторону. В конце концов, даже такие гении, как Давид, могут ошибаться. — Не бери на себя слишком много. Дарклинг пожимает плечом. Стыло, равнодушно, будто она, когда-то его солдат и его союзница, обернулась пылью, сбившейся в комья за шкафами. — И не беру. Но ты не можешь отрицать, что дышать тебе стало бы куда легче. Он отвлекается, чтобы поднять с низкого столика небольшой пузырёк из тёмного стекла. Никаких опознавательных надписей — сплошь тайна, что целители прописывают в подобном случае. Укрепляющие настойки? Если его тело рассыпалось на части… А он собрал себя обратно. Женя усилием воли подавляет дрожь. Неосознанного ужаса — так проявляется инстинкт одного живого существа перед другим, но уж слишком отличающимся. Уникальность Дарклинга в бытие Генерала Второй Армии всегда тревожила чужие умы. Не все гриши слетались к нему, зачарованные этой тёмной силой и обещанием мира и безопасности, и Женя была свидетельницей десятка разговоров, ведомых лишь шёпотом, об ощущении некой потусторонности рядом с ним.    И быть ей просто куклой, когда-то подаренной королеве, не ощущай она некую недосказанность, связывающей нитью Алину с ним. Тайной, знание которой вполне способно выбить почву из-под ног. — Не отрицаю. Но не думай, что все мои полночные молитвы направлены на твой упокой, — помедлив, она добавляет: — В отличие от тебя, я не хочу причинять Алине лишних тревог. Он учил её придворным интригам, учил наблюдать, предугадывать, считывать эмоции — учил, а где-то швырял, не давая никаких наставлений, на псарню, где вместо острых клыков было сплошь лицедейство. Поэтому она была и остаётся лучшей в этой непростой игре на струнах эмоций. Поэтому она не выказывает и толики удивления, когда Дарклинг усмехается. — Ты гораздо умнее, Женя. Не нужно этой фальши. Вас всех очень пугает сама мысль, кем может обернуться Алина Старкова, потому что… — он взмахивает рукой, подразумевая нечто большее, нежели стены и расписные потолки, — она уже не действует согласно заложенным условностям. — Не пытайся приписать Алине свою жестокость. — Зачем мне это? Она куда беспощаднее меня, но лучше бы никому не испытывать подобное на себе. Как было бы приятно уличить его во лжи, в нагнетании — в чём-нибудь, кроме правды. Потому что Алина накормила с рук девчонку юрдой-паремом за то, что та отравила Дарклинга. За то, что кто-то посягнул на принадлежащее ей. За предательство. — Ты так её защищаешь, несмотря на всё произошедшее, — вдруг добавляет Дарклинг, качая головой. Удивлённо? Непонимающе? Жене бы и самой дивиться, да только каждый из них ведёт свой счёт. — Не всё уравнивается чёрным и белым. И меня этому учил ты, — теперь её черёд усмехаться. Горько. — Как и многому другому, за что гореть бы тебе на костре живьём. — У предательства своя цена, — и он, наконец, смотрит. Прямиком на неё. Прошлая Женя бы захотела укрыться от этого взгляда, от того, как он цепляется за каждую черту, за каждый шрам. Прошло достаточно времени, чтобы она приняла своё отражение; чтобы оно стало её же оружием. Она смеётся. — Ты в самом деле считаешь, что я злюсь за это? За твоих чудовищ? Ты прав, — и кивает, облизнув губы, — у предательства своя цена. Я свою заплатила, отрекшись от тебя, помешав твоим планам и отчего-то думая, что ты не будешь так жесток ко мне, как к той, кто всегда выполнял твои приказы, следовал за тобой несмотря на то, что ты подарил меня, как вещь. Отдал на игрища Ланцовым. И не смей говорить, что не знал, чем это всё закончится! — Разумеется, знал, — Дарклинг хмыкает. Спокойный, обледеневший в своей беспощадности, полнейшем осознании совершённых действий. Как Женя могла не видеть этого раньше? Как они все не видели? — Я дал тебе выбор. Уйти или остаться. Ты прекрасно знала свою задачу, ты знала, к чему мы идём и что дорога эта выложена не золотом. — Можно подумать, ты бы отпустил меня, — она прикусывает язык, с отчаянием осознавая, что он снова не лжёт: что мешало бы найти другую такую девчонку, слепо верящую, исполняющую каждый отданный приказ? Конечно, пришлось бы подождать, но что такое десяток лет для представителей его рода, живущих по сотне лет? Мгновение. — Коне-е-ечно, — протягивает она, в эту секунду ощущая ужасающее ни-че-го. — Что такое одна девчонка против целой нации, верно? Дарклинг едва улыбается. По ощущениям когти ничегоев вновь полосуют её по лицу.     — Ты и сама это понимаешь. Такую правду легко принять, когда она относится к кому-то другому; когда пожертвовали кем-то иным ради блага большинства. — Но что я могла противопоставить твоим словам? Твоим обещаниям о защите, о том, что всё станет иначе? О том, что для меня найдётся место? Нет, Дарклинг, ты давил на больные места, ты использовал меня и выбросил за ненадобностью, показал последствия непослушания,чтобы напугать Алину и её сторонников. Но до этого ты ломал меня всякий раз, посылая к этому… к этому чудовищу. Я давно простила тебя за эти шрамы. Возможно, я даже рада такому жестокому уроку, ведь благодаря перенесённой боли я стала собой. Но я никогда не перестану ненавидеть тебя за всю ту мерзость, которую мне пришлось пережить по твоей милости.   Договорив, она ощущает, как горло сжимается от необходимости вдохнуть, от застарелой агонии, которая ворочается внутри, но не может найти выхода даже в слезах, которых она выплакала достаточно, чтобы теперь осталась одна только потрескивающая пламенем злость. Пускай она бессильна и не способна причинить ему вреда, Женя хочет, чтобы он знал: ничто не забыто. Алина тоже помнит, но не ей нести этот крест. И, в конце концов, она свой выбор сделала. — Жизнь одного против жизни целой нации, — повторяет Женя в каком-то закономерном, остром порыве надавить на больное. — Так и было раньше, верно? Но теперь в этом правиле есть исключение. Одно-единственное. Поправь меня, если я ошиблась. Дарклинг двигает бровью, выражая вовсе не удивление, а скорее принимая сказанное. — Равка или Алина Старкова, Дарклинг, — Женя качает головой, прежде чем устремляется к дверям, за которыми её начнёт колотить, но она скорее умрёт, чем позволит Дарклингу это увидеть. — Я знаю, что ты сотрёшь в пыль не один город — десятки городов — за неё одну. Это должно пугать, но мне спокойнее просыпаться по утрам, зная, что теперь у тебя есть слабость. Стоило бы броситься прочь после сказанного, поставив точку, но ответ бьёт в спину — клинком, когтистой лапой, каньоновой тьмой, так и не прозвучавшей клятвой: — Тогда ты понимаешь, Женя, — она замирает, не оборачиваясь, пока Дарклинг говорит слишком мягко для таких страшных обещаний: — Никакие Святые не придут на помощь тем, кто вздумает этой слабостью воспользоваться.

*

…когда от Тенистого Каньона остаются лишь голые, бесплодные земли, она снова и снова вспоминает эти слова.