Степень свободы

«не сломать, не поранить, душа-то моя терновая.

насмехаюсь над миром: «попробуй-ка отрави меня»;

ибо слышу твой голос, и все по плечу становится,

и дороги — любые — ведут к одному, незримому:

к твоему дорогому имени».

— *шесть демонов мэйю

— О чём пишет Нина? — О кеттердамских вафлях, — Алина хмыкает, а на недоумённый взгляд и вовсе посмеивается: — Что ты так смотришь? Пускай она тебе докладывает о происходящем, а со мной поговорит о приятном. — Судя по твоей улыбке, там написано не только о вафлях, — замечает Дарклинг. — По всей видимости, там фигурирует один небезызвестный фьерданец. — Твоя осведомлённость меня по-прежнему раздражает, — с той же невозмутимостью отвечает ему Алина. — Но тебя такие тонкости не касаются. Дарклинг качает головой, не уставая удивляться непостижимости этой девушки. Сидящей перед ним. Рядом с ним. Кажущейся изначально прибрежным камнем, талой водой — ни штормом, ни осколком, ни занозой, засевшей меж рёбер. Багра бы сказала, что он размяк и не пламенеть при смерти его мятежному духу. Это, возможно, успокоило бы её, как мать. — Опять, — вдруг бормочет Алина, откладывая в сторону бумаги, чтобы оказаться рядом и прижать салфетку к его лицу. Что ж. А он даже не заметил. Кровь, бордовая, почти чёрная, пропитывает ткань мгновенно, пока Дарклинг откидывает голову, раскатывая во рту вяжущий металл. Алина свободной рукой придерживает его за затылок, поглаживая кончиками пальцев. Успокаивая? Себя или его? — Всё в порядке, — Дарклинг забирает у неё салфетку, крепче прижимает к носу. На сей раз у него не темнеет перед глазами — не темнеют и сами глаза, пока скверна упрямо пытается разодрать его тело на части. Антрацитовые прожилки оплетают плечи, насыщают чернотой вены на руках, из-за чего Ланцов не так давно чинно преподнёс ему новые перчатки. — С этим надо что-то делать, — сказал он, — но раз ты всё так же упрям, как морозовское стадо оленей, то давай хотя бы не будем поощрять сплетников. Алина крепко сжимает губы, по-прежнему нависая над ним. Всякая лёгкость испаряется из её черт, сменяясь мрачным беспокойством. Дарклингу вспоминаются лесные царевны, встречаемые ныне только в сказках — даже не легендах. И даже он застал их вымирающими, но на пороге гибели их красота, окаймлённая силой, не померкла. Кто-то мог бы сказать, что Алина Старкова ничем не примечательна; не цепляет взгляд своей красой среди десятков других девиц. Но Дарклинг смотрит на неё и всякий раз вспоминает — о лесных царевнах, не похожих на людей и даже на гришей. Слишком неземных, как падающие звёзды. — Скоро, — говорит он ей. Едва ли успокаивая.

*

Рука, удерживающая тетиву, предательски дрожит, пока Алина силится прицелиться в стоящую поодаль мишень. Как там говорят? У богатых свои причуды? В данном случае вернее было бы сказать, что свои причуды есть у правителей, поскольку после утреннего выслушивания докладов Николай предложил двум безднам не конную прогулку и не традиционное чаепитие с лимонными пирожными, как можно было бы ожидать, а стрельбу из лука. И меньше всего Алине хотелось бы опозориться. Пусть она теперь не слаба телом, благодаря и тренировкам, и подпитывающей её силе, но с проклятыми луками у неё никогда не ладилось. Да и к чему они, если есть мушкеты?! (А у неё самой и вовсе разрезы.) — Помогает прочистить голову, — ответил Николай ранее на этот вопрос. — Потому что только и думаешь, как бы себе глаз не выбить? — Именно, — и лучезарно заулыбался, прохвост. Кажется, на всю округу раздаётся только недовольное солкоролевское пыхтение. Вдруг скользнувший за спину Дарклинг приподнимает её локоть. — Не задерживай дыхание, — шепчет он Алине на ухо, пока та сглатывает, не ослабляя натяжения. Подумать только, как легко это выглядит со стороны! Чего она не ждёт, так того, что Дарклинг, поправив её стойку, попросту отойдёт и вновь опустится на траву рядом с Николаем. Позволяя и дальше справляться самой? Не забирая инициативу, не подчёркивая её слабость и неумение? Лишь направив? Наверное, ей бы никому не удалось объяснить, почему от такого простого жеста у неё щемит сердце. Она целится долгие секунды, старательно вдыхая и выдыхая, прежде чем отпускает тетиву, позволив стреле сорваться к терпеливо ждущим мишеням. Впрочем, та задевает лишь край, но всё-таки застревает. — Неплохо для сбитого прицела? — Алина поворачивается, скрывая подрагивающие руки и стараясь дышать ровно. Николай взмахивает сорванной травинкой. — Я так никогда и не считал. — А это камень не в твою сторону. Дарклинг лишь хмыкает. — Какая ты злопамятная. Спустя изнурительные месяцы войны удивительно позволять себе ненадолго отвлечься ото всех забот. Эти крохи покоя для неё особенно ценны, и было бы глупо отрицать, что ей не нравится проводить время с Дарклингом или с ним и Николаем, словно и не осталось между ними никаких недомолвок. Она цепляется за эту мысль. Нет, всё же одна осталась. Вытягивая из колчана новую стрелу, Алина спрашивает, будто между прочим: — К слову о злопамятности. Могу я наконец услышать о тех загадочных условиях, на которых вы когда-то смогли договориться за моей спиной? Война, как таковая, закончена. И эти два паршивца разве что не переглядываются. Дарклинг жмёт плечами, откинувшись на локоть. — Не такая уж высокая цена у нашего сотрудничества. Николай хохочет. — Какая ты высокомерная сволочь всё-таки! — Не помню, чтобы прежде тебя это не устраивало. — Разумеется. Особенно в день, когда ты напал на столицу, убил Василия, устроил полный погром всем на радость. Больше не делай мне таких подарков. Алина, вздохнув, снова натягивает тетиву, игнорируя боль в мышцах, и прицеливается то в одного, то в другого. — Вы испытываете моё терпение. Оба. Николай примирительно поднимает руки, щурясь, поскольку солнце весьма символично светит у Алины над головой. — Тише, солнечная воительница. Или целься в своего супруга, — приходится приложить усилия, чтобы остаться невозмутимой на этих словах. К этому правда сложно привыкнуть. — Мне, в отличие от тебя, Дарклинг, со стрелой в груди далеко не уйти. — До Назяленской же дошёл, — беспощадно отрубает Алина. — …и не поспоришь ведь. Действительно. Пусть не так давно Николай заметил, что не стал бы ухаживать за кем-то красивее него самого. Но, не зря ведь говорят, что не стоит зарекаться? Кому как не Алине об этом знать. — На зависть фьерданцам, это были очень быстрые переговоры, — вдруг добавляет тот. — Несмотря на то, что, разумеется, были моменты, когда мне хотелось вскрыть тебе вилкой горло. Алина поворачивается к Дарклингу, не произнося ни слова, но тот и так всё прекрасно понимает. — Пятьдесят лет, — отзывается он, глядя куда-то вдаль. — Такова цена объединения двух армий. Алина хмурится. — А попонятнее? — Когда всё относительно уляжется, мы с тобой отлучимся от трона Равки. На пятьдесят лет. От изумления она опускает лук. — Мы? Что? Дарклинг наконец переводит на неё взгляд. Серебро плавится в его глазах на свету. — Считай это навёрстыванием времени, которого у нас не было, — он кивает Николаю: — А кое-кто получит, что хотел. Тот мнёт в пальцах травинки. — Если вы не убьёте друг друга за полвека, то вернётесь ко мне, цветущие и пахнущие, и я возненавижу вас ещё больше. Пятьдесят лет. Нет. Пятьдесят лет. Формулировка едва укладывается у Алины в голове, и у этого замешательства с десяток причин. — Ты оставишь Равку? На такой срок? — в её голосе отчётливо звучит недоверие. Николай потягивается, становясь похожим на кота. — Разумеется, если вдруг случится что-то критическое, я вас из-под земли достану. Но не считай меня таким беспомощным, Старкова! Это, знаешь ли, ранит до глубины души. Алина качает головой, не найдясь со словами, чтобы привычно отшутиться. — Дело не в этом. Но как объяснить всю эту мешанину мыслей? Дарклинг жаждал трона так долго, так неистово, пролил за него море крови — своей и чужой, и теперь… Да, в глазах народа они стали чем-то большим, чем просто королём и королевой, узурпатором и святой — с этим пока сложно примириться, но Алина знает, что обставить правильным образом их исчезновение и возвращение спустя полвека (неужели она правда не постареет за эти годы?) не составит труда. Порой вечность непостижима в своём полном осознании. — Ты просто невозможный, — выдыхает она наконец, едва прикусив язык в порыве добавить привычное «Морозов». Дарклинг, по-прежнему глядя на неё снизу, усмехается. — Сочту за комплимент.

*

— Это дерево… — она тщательно подбирает слова, — начало мне сниться после того, как ты пришёл в себя. Сказанное виснет в воздухе, но стоит отдать должное терпению: Алина долгое время не задавала никаких вопросов. За исключением простой фразы, прозвучавшей однажды ранним утром, когда они проснулись, преследуемые одинаковыми видениями: «Мы ведь видим одно и то же». Он не стал отрицать. И потому, когда посланный им отряд вернулся с благими вестями, подтверждая истинность былой осведомлённости, Дарклинг, наконец, объявил, что им нужно совершить ещё одно путешествие. Скорее всего, последнее перед тем, как Равка сможет перевернуть страницу.

*

— Не могу сказать, что соскучилась по снегу. Не то чтобы его так много, но припорошенные, будто мехом, склоны навевают не самые приятные воспоминания. Не так много миновало времени, чтобы забыть об убитом олене. И, тем более, о сражении близ Вечного Мороза (тогда она чудом не погибла под копытами лошадей, сброшенная с Искры с лёгкой руки отравленного паремом шквального). — Скоро доберёмся, — отзывается шагающий впереди Дарклинг. — Но ты могла остаться в столице. — И забыть про твой неиссякаемый запас чудес? Не всегда приятных, заметь, — Алина хмыкает, пуще кутаясь в зимнее пальто. Никаких тебе царственных нарядов в походе. — К тому же, мне уже слишком долго и навязчиво снится это проклятое дерево. Пора бы его уже увидеть. Ветер доносит до неё раздавшийся смешок. — Главное, не назови его таковым там, Санкта, — замечает идущая позади неё Тамара. — Вряд ли адептам этого места такое понравится. В ответ она ворчит в меховой воротник. — Я сомневаюсь, что адептам в принципе понравится наш приход, — неожиданно поддерживает её возмущение нагнавшая Зоя. До сих пор удивительно, почему она вызвалась их сопровождать. Возможно, всё ещё из опасений, что самая большая беда Равки и беда поменьше чего-нибудь наворотят? Это почти забавно, после пережитого-то. — Вот именно, — соглашается Алина. — Может, это вообще ловушка? Они с Зоей мрачно переглядываются. — Разумеется, это она. — Ты не помогаешь, — не без возмущения говорит она Дарклингу. Тот, кажется, снова усмехается, будто происходящее ничем не отличается от послеобеденной прогулки в садах Большого Дворца. Было решено не привлекать лишнего внимания их отъездом из Ос-Альты, что уже становилось своего рода традицией. Лошадей оставили на постоялом дворе, чьи владельцы явно не ждали подобного рода гостей. Заночевав, дальше они отправились пешком. Но лошади бы здесь и не помогли, конечно. — Ты бывал тут раньше? — Алина ухватывается за руку Дарклинга, стоящего на очередном выступе. Тот легко подтягивает её к себе. Ветер скидывает с его головы капюшон, будто какому-то духу вдруг захотелось узнать, кто явился в его владения. Смотря, как Дарклинг оглядывает простирающиеся под ними склоны и то, что только предстоит преодолеть, Алина уверяется в этом ощущении. Ведь что-то их действительно ждёт, верно? — Не приходилось. — Но ты знал, где находится это место, — давит она. — Неспроста же отправил разведку именно сюда? Дарклинг пропускает её вперёд, на сей раз оставаясь за спиной, чтобы, видимо, в случае чего подстраховать. — Я всего лишь предполагал. Прежде не было повода воспользоваться этим знанием. Алина только фыркает, но звук тонет в завываниях ветра. Стены монастыря обступают их так резко, что она несколько раз оборачивается, чтобы убедиться: вот они протискивались вдоль отвесных скал, а теперь их окружают колонны из серого камня и расписные арки. И чудится ей что-то зловещее, заставляющее сжимать и разжимать кулаки. — Это ведь… — она кивает на многочисленные фрески, изображающие зверей: их тела переплетаются друг с другом, образуя одну сплошную вязь — историю, написанную без единого слова, — святые стражи? — Первые из них, — кивает Дарклинг, шагая в сторону туннеля, зияющего впереди беззубой червоточиной. — Нам сюда. — Откуда тебе знать, если ты раньше здесь не бывал? — интересуется Зоя. Раздавшийся ответ едва не заставляет Алину схватить Дарклинга за руку и не дать ему шагнуть в туннель: — Я слышу, как оно меня зовёт. Может быть, они сами пришли в руки беды? На плечо опускается рука Тамары. — Всё в порядке, Санкта? Алина качает головой. — Я не знаю. Солнце зажигается в ладонях, тут же разрастаясь в огромный шар, освещающий им дорогу. Впрочем, блуждать приходится недолго: через пару минут они оказываются на припорошенной снегом поляне. Полукруглые ниши, похожие на сотни голодных ртов, берут их, вдруг кажущихся такими маленькими, в кольцо, пока в центре, раскинувшись во всю мощь, возвышается то самое дерево, не раз посещавшее Алину во снах. То самое, что призывает Дарклинга день за днём. Могучие ветви, усеянные алыми цветами, устремлены ввысь, сплетаясь в плотный, не пропускающий солнечный свет купол. — Терновый лес, — медленно произносит Дарклинг. Вот уж сложно было поверить, что кульминацией их, ха-ха, тернистого пути станет место из легенд и небылиц. — Он похож на священный ясень, — бормочет Зоя. И трудно с ней не согласиться. — Все истории берут где-то начало, — раздаётся голос из ранее незаметной ниши. Только теперь Алина замечает, что в каждой из них притаилось по фигуре в алых шелках. Накинутые капюшоны не позволяют разглядеть лиц, и такое приветствие ей однозначно не нравится. Заговоривший с ними монах подходит ближе, стягивая с лишённой волос головы капюшон. Почему-то совсем не удивительно, что он оказывается шуханцем (куда удивительнее ярко-голубой цвет его глаз). — Ярчайшая из звёзд, — приветствует он Алину и медлит, повернувшись к Зое: — Дитя перемен. Та, нахмурившись, порывается что-то сказать, но монах уже оборачивается к Дарклингу. Тот, стоя в нескольких шагах от них, смотрит только на дерево, словно уже ведя с ним безмолвный диалог. — А вот и ты, оседлавший коня Звёздной Смерти. Алина замирает, не зная, чему больше удивляться: этому странному человеку, его словам, обращённым к Зое, подтверждению собственных догадок или же тому, что из всего совершённого Дарклингом монах решил озвучить именно это. Сам Дарклинг не выглядит впечатлённым чужой осведомлённостью. — Пора бы развеять миф об исцелении им всех недугов. Монах кивает, не улыбаясь. — Верно. Пускай твой недуг излечить не под силу даже богам. Но это тебя никогда и не интересовало, в отличие от изнанки всех чудес. — Помедлив, он добавляет: — В вашем мире её призвано называть скверной. Мерзостью. Или пустотой. — В начале всё было пустотой и мерзостью, — парирует Дарклинг. Монах снова кивает, пока их маленький отряд обмывает шепотками, как приливными волнами. Краем глаза Алина замечает, как Тамара то и дело тянется к оружию. Что ж, не ей одной тут неуютно. Это ведь должно успокаивать? — Но ты ведь пришёл не для того, чтобы поговорить с нами об истории мира? Чудится, что дерево застывает каждым лепестком в ожидании ответа. Алине не увидеть, но она чувствует, как Дарклинг улыбается. Без тени ставшей привычной беспощадности — с лёгкостью путника, наконец добравшегося до желанного оазиса. — Я пришёл говорить с сердцем сотворения мира. — Время разговоров миновало с момента, как ты поглотил Каньон. Вопрос времени, когда скверна возьмёт над тобой верх, а после растерзает этот мир, — шуханец обводит рукой поляну, — ведь на границе нет стража. — Это мне решать. И словно в ответ на его слова, неясные и пугающие, могучий ствол дерева вдруг приходит в движение, раскручиваясь, как огромная спираль. Раздаётся лязг обнажившихся топоров Тамары. Алина дёргается к Дарклингу, но монах с неожиданной проворностью преграждает ей путь. — Сейчас не твоё время, заклинательница. — Уйди с дороги, — цедит она. — Я не позволю чему бы то ни было… — Алина. Дарклинг смотрит прямо на неё, и от спокойствия на его лице становится совсем жутко. Ей невольно вспоминается Багра, лишь после смерти утратившая в своём лике гнёт прожитых лет. — Верь мне, — отзывается Дарклинг, и поднявшийся ветер подхватывает его слова. В раскрутившемся стволе мерещится распахнутая пасть, усеянная шипами вместо клыков. Нет, вот как они могли сами сюда явиться? Шагнувший в сердце древа Дарклинг лишь на миг поворачивает голову, омываемый чужими чувствами: страхом, с которым Алине справиться не под силу. «Если с тобой что-то случится, я сама тебя убью». И ей кажется, что он отчётливо слышит эту мысль, потому что качает головой и протягивает руку, касаясь толстой ветви. В тот же миг всё погружается во тьму.

*

Вся его долгая, наматываемая пряжей на веретено жизнь — сплошь сражение с мирозданием за обладание запредельным могуществом. Когда-то на столь же недостижимое замахнулся Илья Морозов. Кроме него — были ещё десятки, кто тянул руку, обламывал ногти, складывался костьми на этой бесконечной тропе, ведущей сюда, в эту точку — в сердце сотворения; всего того, что когда-то мальчик по имени Александр поклялся перекроить. Подчинить, вычистить и на выжженных землях построить идеальный мир. Благими намерениями-то. Не видя ничего вокруг на расстоянии вытянутой руки, ему чудится шёпот собственного имени; чудится — смех великой силы, всеобъемлющей пустоты, которой он зачерпнул слишком много, вознамерившись когда-то создать собственные усилители. Тьма бурлит вокруг, нисходит волнами и окружает его плотным коконом — не его, каньонова. Изнанка иного мира не говорит с ним, а сердце — безмолвствует, в ожидании уплаты долга. Кто-то другой, менее жадный до каждого глотка жизни, до силы сломился бы под этим гнётом, уступил. Чувствуя, как шипастая ветвь обвивает его руку, Дарклинг опускает веки, говоря: — Я знаю, что должен занять место проводника. Знаю, что только мне подобное под силу — хранить миры до их гибели. Но где-то там, позади него разгорается светом ярчайшая из звёзд. Он даже не смотрит, зная, что Алина в эту секунду разгоняет нахлынувшую тьму. И для этого ей не всегда нужно призывать свет. Где-то там, в двадцати шагах, на другом конце мира, за его спиной — она здесь. С ним. И её ярость, её страх — вся она разгорается сверхновой. Противовес, королева, единственно-верный ответ — его маяк. — В моих землях наступил мир, но мой путь ещё не окончен. Я не стану стражем границ, но верну то, что забрал с той стороны. Он выдыхает. Лёгкие оплетает морозом, пока древо, а точнее, то, что зиждется в его недрах, раздумывает. В величайшем терпении, на самом деле, ко всему его роду. Можно было бы спросить о стольких вещах: об Илье, о матери, о самом себе, но слишком много времени утекло. Возможно, стоило прийти раньше, но, как и прежде, он действует лишь в своих интересах: в интересах власти, Равки и того, что ему дорого. Не решись Ярл Брум пойти на переговоры, вся мощь, его, Дарклинга, истерзывающая, обрушилась бы на флот Фьерды. Даже если бы от него самого ничего не осталось. Как бы то ни было, все принятые и принимаемые решения принадлежат его воле. — Не ты забираешь у меня, — говорит он. — Я отдаю всё назад. Сила — скверна — гудит в каждой кости и, растревоженная, устремляется к оплетшим руку ветвям, когда шип одним точным ударом пронзает его грудь. «Я отдаю всё назад». Едва ли был более милосердный способ. На иное и рассчитывать не стоило. «Я отдаю всё назад». Но сквозь пронзившую всё его существо агонию, он слышит яростное биение чужого сердца; сердца девочки-картографа, чей яростный свет в этот миг растерзывает в клочья тьму.

*

Когда это всё закончится, она обязательно скажет ему, что слишком часто он стремится отправиться прямиком за грань. Она обязательно скажет ему. А пока всё её существо растерзывает пылающее солнце — всей мощью двух усилителей Морозова; и эта сила в ней требует, чтобы третий из них — осколок силы и гения — был всегда рядом с ней.

*

Перед глазами мелькают картины забытого, стёртого и похороненного: лица девочки и мальчика — их имена ознаменовали рождение его обледенелой жестокости; выжженные земли, богато украшенные залы, глубокие пещеры, полные клыков переливающихся сталактитов; пронзительный взгляд матери, буравящий ему висок всякий раз, когда он решался шагнуть через грань дозволенного, совсем как Илья; волькры, волькры, волькры — стаи живого ужаса, обитающие в порождённом его ошибкой мраке. Мрак этот, подобно тем же чудищам, наползает на сознание, пьёт огромными глотками, забирая, отрывая целые куски, — до тех пор, пока в голове не раздаётся звенящий льдом собственный голос: «Достаточно». Он делает шумный вдох, чувствуя, как тонкие руки тянут его назад.

*

Слова не идут — получается только вдыхать, выдыхать, с каждым разом всё громче и раздражённее. Алина комкает в пальцах края чужого кафтана. Если бы могла, то, наверное, порвала бы ткань уже к волькровой матери, потому что эмоции плещутся внутри приливом, но никак не могут найти выход. И когда Дарклинг приоткрывает глаза, она всё же не выдерживает: — Когда захочешь убиться в следующий раз, просто скажи мне. Я сделаю тебе превеликое одолжение, чтобы ты не мучился. — Милосердная Санкта. Я учту это. — Чем ты думал?! Удаётся говорить достаточно тихо, почти шипеть, чтобы их, расположившихся на проклятом валуне на относительно безопасном расстоянии от такого же проклятого монастыря, никто не услышал. Впрочем, Зоя то и дело бросает на них косые взгляды, переговариваясь с Тамарой. И Алине не удаётся их за это осудить. Дарклинг, вновь смежив веки, хмыкает: — Подобное меня бы не убило. — Да что ты говоришь? Скажи это скверне, своему ранению и тому несчастному монаху, который вздумал, что сможет встать между мной… — она осекается. И резко отворачивает голову. Унылость окружающих просторов лишь больше распаляет недовольство и желание поскорее вернуться в столицу. С надеждой, что зловещее дерево перестанет посещать их сны; что у них будет хоть какое-то подобие мира. Алина медленно сглатывает, покосившись на прорехи в чужом кафтане. Разумеется, этому безумцу сразу же оказали помощь целители. Рана оказалась не столь серьёзной, но Алина больше переживала за внутренние червоточины, которые вполне могли бы быть. Ведь когда она наконец смогла добежать до него, пронзённого этим проклятым шипом, и схватить за руку, её ослепило сотнями видений, тут же рассыпавшихся осколками. В тот же миг Дарклинг пришёл в себя, будто шагнув прочь от места, из которого обычно не возвращаются. Прислушиваясь к их связи сейчас, впервые за столько времени Алина всё же не слышит зов бездны. Это ведь должно обнадёживать? Должно же? — Даже если бы я тут погиб, — говорит Дарклинг тихо, и его голос вибрирует у Алины в костях даже сквозь слои одежды, — то уверен, ты бы меня и из-за грани вытащила, чтобы высказать, какой же я мерзавец. — Не пойму, о ком ты думаешь слишком хорошо: о себе или обо мне? Он посмеивается, так и не поднимая головы с её колен, пусть ему и не очень удобно, но, чувствуя, как сила перетекает между ними, двумя невозможно-противоположными и невозможно-похожими созданиями, Алина понемногу успокаивается. Всё ведь позади: и война, и странный монастырь, и Каньон. — Теперь ты доволен? У Равки есть завтрашний день? — бормочет она, вспоминая сказанное им, когда страшная догадка, что сражение с Фьердой могло закончиться совершенно иначе, вонзилась иглой в сердце. Какое-то время Дарклинг молчит, что и проверить бы, не заснул ли. Но он открывает глаза и смотрит — на Алину, как делал и прежде, никогда не отворачиваясь. В горле предательски перехватывает. Она поднимает глаза к небу, желая избавиться от подступивших слёз. Такая же сентиментальная и глупая девчонка, ждущая танцев со своим тёмным принцем. Что изменится спустя десять лет? Сто? Триста? Очерствеет ли она, растеряет ли способность чувствовать так ярко и остро, как в этот миг? — Верно, мой упрямый лучик, — Дарклинг заправляет прядь волос ей за ухо. — А у нас есть целая вечность. Солнце не светит над их головами, укрытое плотным одеялом облаков, но сейчас оно, яркое и ослепительное, призванное быть противовесом и предназначением сквозь лета, переплетает пальцы с бездной.

the end.