Степень свободы

*by Листомиров

…когда незыблемая стена кораблей так и остаётся незыблемой и лишь маленький кирпичик шлюпки отделяется от неё, направляясь прямиком в их сторону, Алина едва удерживается на ногах, чувствуя, как неимоверный груз падает с плеч. — Удивительно мудрое решение, — произносит за её спиной Дарклинг. — Я смотрю, ты впечатлён, — а это уже Николай. — Самую малость. Пожалуй, позднее Алине будет стыдно за сам факт этого порыва, но никогда в жизни ей не хотелось так обнять их обоих.

*

Глупостью было считать, что стоит отгреметь оружию, как мир уляжется сам собой, будто налакавшаяся сметаны кошка. Но почему-то в разваливающихся корешками летописях, старых и засаленных в поместье князя и аккуратно выставленных ровными стопками в библиотеке Малого Дворца, никто не писал обо всех тяготах, переживаемых после. После — решающей битвы, хоть та и не ставит точку; переговоров, пускай и тянутся они до омерзения медленно, подобно дряхлой телеге, ведомой постаревшим ослом. Земли стоило удобрить не только заключенным мирным соглашением, но и слухами, чтобы дрюскели как можно скорее осознали, что для их же безопасности стоит взирать на ненавистную, полную дрюсье Равку со своих снежных просторов. — Это стереотип, — сказал Николай на очередном витке переговоров, принимая из рук Алины кубок с горячим вином. — Мне всё равно. Ещё немного — и они стали бы пустошью, со снегами или без, — отрезала та, не особо заботясь, кто мог её услышать. И отчего-то зная: всё могло закончиться хуже. И, взглянув в лицо Дарклинга по прошествии слишком долгих и многих часов, наматываемых пряжей на веретено мироздания, Алина вновь внутренне сжимается — ощущением того, что не случилось, но могло случиться, как если бы в какую-то секунду Алина Старкова разделилась, и каждая из них пошла своей дорогой. И теперь в ушах звенит не колокол победы, а тревоги — той Алины, которая, возможно, потеряла слишком многое. Наверное, поэтому она долгие минуты, схожие с патокой вечности, не может разжать пальцы, комкая ткань кафтана на спине Дарклинга. Впаявшись друг в друга, они стоят так мало и так долго, что в глазах начинает предательски пощипывать: от мерного сердцебиения под ухом, от чужого тепла, неизменно её окутывающего. Устыдиться бы сентиментальности этого порыва, не сжимай столь крепко Дарклинг её в объятиях. Выдохи шевелят волосы на макушке, разливаются горячей, щекочущей волной. — Не уверен, что мы не упадём прямо здесь, — произносит он тихо, севшим голосом. — Здесь тебе не часовня, — бормочет Алина в ответ, зарываясь носом в ворот кафтана. — Рухнувший на двоих святых купол ознаменовал бы победу Равки лучше всякого парада. Она тихо смеётся, поднимая голову, чтобы оставить смазанный поцелуй у Дарклинга под челюстью. На вкус он как пыль, кровь, пот и — студёная зима. Как война. Он вернёт ей поцелуй позже, когда они, изъеденные усталостью, наспех смыв с себя тяготы минувших дней (которые позднее всё равно найдут дорогу в сны солнечной королевы), прижмутся друг к другу под тяжёлыми шкурами. Когда в последний раз им удавалось спокойно поспать? И вряд ли удастся даже сейчас, ведь у них слишком мало времени, прежде чем на крохи часов замедлившееся колесо начнёт вращаться быстрее. Алина не хочет думать обо всём, что миновало, плохом или хорошем; о том, что только грядёт, и лишь пуще притирается кожей к коже. Губы трогает рассеянная улыбка, когда Дарклинг шумно выдыхает ей в шею, до того отточенным жестом убрав волосы. Но Алина засыпает прежде, чем успевает хоть что-нибудь сказать.

*

— Мне не даёт покоя одна мысль, — Алина говорит, прочёсывая спутавшиеся волосы пальцами, застревая ими в прядках и морщась, но отчего-то ей важно что-то чувствовать в этот момент (а ещё совершенно не хочется тянуться за расчёской, ведь для этого придётся покинуть нагревшееся место). Так она и сидит под тяжёлыми шкурами, как нахохлившийся птенец. За пределами шатра уже вовсю кипит бурная деятельность, только Алина всё же пока не готова влиться в этот поток. Дарклинг молчит, тем самым побуждая её продолжить и, возможно, догадываясь, что именно она скажет. Лезвие бритвы скользит по его коже, и Алина немного выпадает из происходящего, засмотревшись на то, как он бреется перед небольшим зеркалом — невозмутимо и непоколебимо, будто не гремели битвы, не было чужих смертей. — Ты не мог знать, какое решение примет Брум, — Алина кусает нижнюю губу, всё так же следя за ним, как кошка — за замершим лучом света на стене, — что приводит меня к неутешительному выводу. — Какому же? — У тебя был запасной план. — Верно, — Дарклинг кивает, коротко взглянув на неё через зеркало. Знай Алина его чуть хуже, то решила бы, что ей померещилась настороженность в его глазах. Но куда там. — На сколько бы мне это не понравилось? Воцаряется короткая, но звенящая тишина — так уши закладывает, когда всякий шум вытапливает непроницаемыми стенами. Где-то за пределами шатра ржут лошади, звенит посуда, ругаются солдаты с гришами, гриши с солдатами и гришами, кто-то прямо с раннего утра пьёт то во славу победы, то за чудо выживания; мир гремит, перекатываясь огромным колесом, но он неважен и незначителен в этот короткий миг, под куполом абсолютной пустоты в ожидании ответа. Впрочем, Алина догадывается, что услышит. — Возможно, — Дарклинг правда выглядит задумчивым, — ты бы попыталась зарезать меня этой бритвой. Если бы узнала все подробности. Она хмурится. — Не смешно, Морозов. — А кто смеётся, Морозова? Тот, кто её так называет всё с той же невозмутимой уверенностью, как когда-то обронил высокомерное «Это всё решаемо». Алина замирает. А она ведь теперь… — Не пытайся отвлечь меня! Дарклинг, обтирая лицо полотенцем, качает головой. — Ты знаешь, что этого не случилось. А если бы и случилось, то ты бы всё равно справилась. Это не утешение, если что, а основа этого самого запасного плана. Наверняка самого скверного и отвратительного из всех возможных, потому что Алина знает это чудовище слишком хорошо; возможно, потому что могла бы поступить на его месте так же. — И что бы это дало? Кроме очередной неразрешимости? Ей не удаётся произнести этого вслух. Что было бы, обернись всё трагедией, прежде всего, для неё самой? Быть ей тысячу раз эгоисткой, но в этот миг Алине Старковой, спасительнице и святой, не до мыслей о благополучии страны, за которую они сражались. Но только ей, ведь Дарклинг вдруг говорит просто и легко: — Это дало бы Равке завтрашний день. По коже ползёт мороз, отчего Алина пуще кутается в шкуры. Шмыгает носом. — Тебе повезло, что я сейчас не в состоянии как следует разозлиться. — Повезло здешним просторам, ведь в ином случае их бы постигли не самые приятные изменения. — Хоть бы постыдился, — удаётся только проворчать, силясь унять тревогу в груди — то самое чувство собственной раздвоенности, где на другой тропе она сейчас разваливается на куски. — С чего бы? Ты и так знала, за кого выходишь замуж, — Дарклинг хмыкает и тем самым выдёргивает её из пучин подобных мыслей, до того самолично в неё же и вогнав. Удивительная способность. Он присаживается на край кровати, так и не стянув полотенце с плеча. Стоило бы ему одеться, потому что Алина видит, как его кожа то и дело покрывается мурашками от утреннего холода, несмотря на свою нечеловеческую природу, горячую воду и зачарованные канделябры. — Алина Морозова. …и вот теперь мурашками покрывается она. Алина спешно отводит глаза: прячась от откровенности взгляда Дарклинга, от такой же откровенности — в его обращении; в имени, что звучит большим титулом, чем все ранее им приписанные, потому что Алина Старкова — уже легенда, но теперь стала частью другой — более страшной, более древней. Непостижимой. — Об этом… — голос садится, и она спешно прокашливается. Вновь путается пальцами в своих же волосах. — Об этом всё равно никто не узнает. Будь даже у них кольца, клятвы, свадебная церемония не посреди битвы на залитой водой и кровью палубе — будь у них пир-на-весь-мир и больше, никому не довелось бы и не доведётся узнать истины. Тишина не успевает снова накинуть на них свои сети, будь она задумчивой или напряжённой — Алина этого не узнает, потому что Дарклинг поднимает её голову, взявшись пальцами за подбородок, и смотрит — смотрит так, что в груди не хватает воздуха. — Моя милая Алина, — говорит Дарклинг нежно и беспощадно, как говорил раньше; как будет говорить и впредь. — Достаточно лишь нас.