Уложил по спирали и улыбнулся

Мирон проснулся то ли от ощущения тревоги, то ли от внезапно наступившей звенящей тишины. Сквозь сон он слышал незнакомый и неуместный звук, но он не смог пробиться в его сознание, а тишина смогла. Несколько секунд он с тревогой глядел в потолок, а затем обернулся к Ванькиной кровати. Ваньки не было. Паника не успела зародиться в сонном еще мозгу, когда он вспомнил, что Ванька сегодня дежурил на кухне. За грязным стеклом с трудом угадывалось серое небо, Мирон подумал, что давно так не высыпался, и тут же грудную клетку сдавило волнением: почему никто его не разбудил? Где дежурный? Почему так тихо? В общей спальне не было ни души, одинаково безликие кровати остальных ребят оказались аккуратно заправлены. Зеркало, такое же грязное, как и оконное стекло, отразило его пасмурное лицо, темные круги под глазами и диковатый взгляд. Мирон растерянно провел ладонью по бритому затылку и поморгал. Тревога не отпускала, а внутри словно туго натянули струну, мерно и раздражающе звенящую от каждого его движения. Почему тихо? Ни криков дежурного, ни грубого мата надзирателей. Который час? Если все уже ушли в поле, почему Мирона никто не разбудил? Если уже так поздно, то где Ванька? Обычно с ночного кухонного дежурства он приходил как раз, когда остальных выгоняли из общежития — кого на поля, кого в переработку, кого в швейный цех. Взрослые работали еще и на заводе, Мирону очень хотелось однажды туда попасть, да что там, все мальчишки мечтали. Делать оружие интереснее, чем выращивать чахлую картошку и кукурузу. Ванька падал на кровать, не раздеваясь, картаво бормотал что-то матерное о коменданте вполголоса. Евстигнеев был из тех любимчиков, которых никогда не гоняли в поле, но кухню он ненавидел всей душой, чистка картошки снилась ему в кошмарах. В общем, странно, что он еще не вернулся. Мирон недовольно поджал губы и наклонился, заглядывая под кровать в поисках своих стоптанных кроссовок, но обнаружил один из них совсем под другой кроватью, а второго не нашел вовсе. Что за херня? Разбросали вещи, не растолкали на завтрак… Незапланированных выходных ему не давали, третье поколение после Разрухи с пеленок учили, что нахлебники никому нужны, хочешь жрать — пиздуй работать. В Темени никогда ничего принципиально не менялось, и точно не изменится за одно такое же серое, как всегда, утро. По спине почему-то пробежал холодок, тишина, чужая, неестественная, давила на уши. Что-то было не так. — Мир! — Женька, костлявая, такая же, как все, бритая наголо, распахнула дверь в мальчишескую спальню без стука. Мирон услышал ее торопливые шаги и сбитое от бега и рыданий дыхание за несколько секунд до этого, но все равно придурочно дернулся, когда дверь с силой ударилась о стену. — Мир, Ванька там..! Он выскочил как был, босиком и в пижамных штанах, почти не касаясь пола, оставил позади пустую общую спальню и зареванную Женьку. Перепрыгивал через три ступеньки, игнорируя нарастающий страх. Внизу, на первом этаже, он сообразил, что даже не спросил, куда нужно было бежать. Раньше за беготню по лестнице Мирон получил бы электрошокером и лишился завтрака, а может, и обеда. Мирон в последнее время часто задумывался, что если б они могли выбирать, наверное, их с Ванькой тут не было бы. Евстигнеев мечтал, что они свалили бы из Темени далеко-далеко, где не растут кукуруза и картошка, а Мирон думал, как здорово было бы пробиться наверх, туда, где можно все за себя решать самому и не волочить на себе неблагодарную работу каждый гребанный день. Сжать Темень в кулаке и все изменить. Но рассуждать о таком было запрещено — лишили бы не только завтрака, обеда и ужина, но и шкуры на спине, как Ваньку однажды, еще до нового коменданта. «Где он? — Мирон огляделся, подрагивая от волнения. Никто не отругал его за просранный подъем и беготню. Здание бывшей школы, где они теперь жили, казалось совсем пустым, только где-то на ступенях всхлипывала Женька. — Столовая! Все должны быть в столовой». Не услышать топот его голых пяток по дощатому полу было невозможно, и кто-то действительно вышел навстречу, толкнул пробитые в нескольких местах пулеметной очередью столовские двойные двери. Кто-то напал на них, пока все спали? «Почему я не слышал выстрелов?» — тупо подумал Мирон, останавливаясь и чувствуя, как во рту становится горько. В последнее время Ванька изменился. Улыбался чаще и перестал беситься из-за своей работы. Царапал на прикроватной тумбочке гвоздем ломаные линии, похожие на чей-то безумный оскал. Может, это было связано с тем, что комендант стал забирать его с кухни для помощи в каких-то своих делах, после чего Ванька подозрительно шмыгал носом, отвернувшись к стенке на своей узкой койке. Он не жаловался, а Мирон не спрашивал, уверенный — если Ваньке плохо, он обязательно поделится проблемами с другом. Он правда стал улыбаться чаще и теплее. Почему Мирон сразу не заметил? Не подумал, что это, ну… странно? Непривычно? Почему он так отупел на этой гребаной плантации, окруженный сотней таких же отупевших, одуревших от изнурительной работы подростков? Отупел и не заметил, как с лучшим другом произошло что-то совсем выбивающееся из одинаково серых рутинных событий, повторяющихся изо дня в день. Ведь три года подряд он сам обещал Ваньке, что они не будут торчать здесь вечно, потому что способны на большее. Они не вьючный скот. Он таким идиотом оказался, ну куда ему наверх. Даже сейчас, у дверей в столовую, стоял, как дурак, босиком и пялился во все глаза на лучшего друга, чувствуя, как оглушает его душный запах из столовой, вырвавшийся следом. Запах мерзкой утренней каши, почти перебитый сладковатым, ввинчивающимся через ноздри прямо в мозг запахом бойни. Ванька, с ног до головы перемазанный красным, остановился, не дойдя до Мирона несколько метров. Казалось, он даже не видел его, чуть покачиваясь, как пьяный. Одной рукой он прижимал к боку комендантский калашников, другой сжимал маленький нож, которым обычно чистил картошку. Мирон отмер и сам не заметил, как преодолел медленным нетвердым шагом расстояние между ними, так вцепился в плечи друга, что сам чуть не упал. Серые Ванькины глаза смотрели в пол, но когда на его плечах судорожно сжались пальцы, он вскинул подбородок и посмотрел на Мирона спокойно и уверенно. Мирон глянул в дверной проем позади Ваньки и лишь чудом сдержал подступившую рвоту, ускользающим взглядом ловя Ванькин, только бы отвлечься. В столовой было… грязно. Он никогда не забудет открывшейся картины, она годами станет преследовать его ночами в кошмарах и даже днем, каждый раз, когда останется в одиночестве, когда выключит свет, когда не будет слышать ничего, кроме своего хриплого дыхания, каждый раз, когда будет отдавать приказ не оставлять живых, когда замрет над свежей могилой близкого человека. Много красного, руки, ноги, пустые безжизненные глаза. Все как-то вперемешку. Наверное, воображение сыграло с Мироном злую шутку, но после он в памяти отпечатается мешанина мертвых тел, сложенных в какой-то совсем нездоровой ебанутой композиции. Но в тот момент он надеялся, что выбросит это из головы, как страшный сон, потому что вот-вот проснется. Только главного — проснуться — никак не получалось. Мирон неосознанно положил ладонь на колючий от отрастающих волос Ванькин затылок, потянул к себе, прижимаясь своим лбом к его, и горячечно, словно в бреду, зашептал, срываясь в итоге на крик: — Ванька, ты че наделал-то? Вань? Ваня, че ты натворил, а?! Евстигнеев промолчал, но его губы дрогнули и сложились в довольный оскал.