Уложил по спирали и улыбнулся

— У меня есть оружие, и я не побоюсь им воспользоваться, — предупредил Ваня, но растения, конечно же, не ответили ему, и он безжалостно расстрелял их из пульверизатора. Что ж, по крайней мере, он не утратил навыков стрелка. Ваня готов был возненавидеть рассаду, которой Славка взялся заниматься от скуки, но тот обещал, что этот сорт содержит достаточно тетрагидроканнабинола, чтобы дальнейшее пребывание здесь было хоть немного веселее. Ваня подозревал, что их выселят раньше, чем трава вырастет достаточно, чтобы ее можно было употребить, но заняться было все равно больше нечем. Славка, который все это затеял, большую часть времени предпочитал лежать, бездумно глядя в стену. Он поправлялся тяжело и долго. Очень часто Ване хотелось убраться из одинокого домика в горах, в который их привезли, чтобы пересидеть Славкино выздоровление. Федоров сказал, что им нужны тишина, покой и свежий воздух, но Ваня подозревал, что полное отсутствие информации о том, где они находятся и как вернуться обратно, было частью плана. Слава бы не осилил тяжелый пеший переход, даже когда смог самостоятельно передвигаться по территории, а найти машину, не ввязываясь в конфликт, было невозможно: продукты и прочие нужные вещи им привозили раз в неделю, люди всегда новые и незнакомые, мрачные, неразговорчивые, и Ваня оставил попытки выяснить хоть что-то о своей судьбе или хотя бы местоположении. Раньше он бы наверняка этого так не оставил, как и Слава, но сейчас, если честно, им обоим было как-то безразлично. Ваня верил, что их не тронут, иначе зачем столько возни? Разве что Федоров еще сам не определился, в чем их полезность. Федька, например, с ними не поехал, хотя, насколько Ваня знал, очень хотел. Но время шло, и ничего не происходило. Зима закончилась, наступила прохладная, серая весна. Почти каждый день шел дождь, Слава хандрил и отмалчивался, и у Вани было полно времени, чтобы подумать. Думал он преимущественно об Охре — так уж сложилось, что весь последний год с прошлой весны Охра занимал его мысли и стал их привычной частью. Ване не было страшно, с самого начала он знал, что из себя представляет этот человек, пусть и не всю правду о нем. Действительно, он оказался опаснее, чем о нем говорили, но слухи не учитывали всего размаха трагедии. Сперва Ваня злился, но это быстро прошло. Он понимал, что должен злиться — его обманули, и это было так больно, так нечестно, что Ваня готов был убить Охру. Уже на следующий день после приезда в этот маленький пустой дом, спрятанный среди гор, он отошел от первого шока и тут же пожалел, что не сделал этого сразу — нужно было придушить Охру, пока была возможность. А если б не вышло, то хотя бы спросить с него за все. Потребовать объяснений. Но чем больше Ваня думал об этом, тем яснее ощущал, что злость уходит. Осталась глухая обида, очень болезненная, но даже она со временем заглушалась осознанием того, почему Охра так поступил. Более того, Ваня с ужасом начинал понимать, что на его месте поступил бы так же. Для Охры всегда приоритетом была его работа, и, даже увлекшись Ваней, он не забыл о том, что должен выполнять ее. В конце концов, он был рядом и всячески старался показать, как неравнодушен. Это было и нелепо, и по-доброму смешно, потому что Рудбой на Охру не походил ни капли. Сначала Ваня не мог понять, как вышло так, что он его не узнал, ведь казалось, на ощупь в темноте угадает. Но очень быстро ему стало ясно, что именно из-за симпатии к Охре ничего и не понял. Рудбой нелогично и совсем иррационально нравился ему, и Ваня просто боялся сравнивать, находить сходство в мелочах. Боялся, что ему захочется больше, чем он мог себе позволить. Или что в этом сравнении Охра проиграет. Потом Ваня ждал. Он был уверен, что теперь, когда все закончилось, Охра захочет поговорить с ним. Не особо надеялся уже на взаимность, но услышать хотя бы объяснения было бы неплохо — Ваня был не против вернуться на исходную. Даже теперь Охры отчаянно не хватало. Но он так и не пришел. Зима закончилась, а Ваня так и не перестал задаваться ставшим таким привычным уже вопросом: "Куда подевался Охра?" Он постоянно вспоминал слова Ресторатора и не мог найти себе покоя, просыпался иногда от тревожных снов, из которых ничего не мог запомнить, только одна мысль задерживалась в памяти — что, если Охры никогда и не было? Что, если такого Охры, каким его знал Ваня, и правда никогда не существовало? Время шло, а он все не приходил, чтобы ответить на эти вопросы, и больше всего Ваня начинал желать просто стереть из памяти его и то немногое, что их связывало. Он больше не хотел даже знать Охру, но в глубине души был уверен, что, объявись тот на пороге с виноватым взглядом и обожаемыми оладушками, Ваня впустил бы его и предложил чай. В тот раз им так и не удалось поговорить. Незнакомый вояка привел Фаллена на второй этаж Башни. Здесь пахло иначе, было очень тихо и неуютно — но не так неуютно, как на плохо обжитых полуразрушенных верхних этажах. Фаллену не понравился слишком холодный коридорный свет и тревожный запах стерильности и не пришлось долго гадать, что находится он в чем-то вроде больничного крыла. На звук раскрывающихся дверей лифта из ближайшей комнаты выглянул бритый наголо молодой мужик в белом халате. Судя по выражению его лица, ждал он кого-то другого и нежданным гостям был совсем не рад.  — Это Ресторатор, — негромко пояснил вояка, благоразумно оставаясь на месте и ожидая, пока предполагаемый доктор подойдет к ним сам. — На этом этаже он главный, делай все, что скажет.  — Это кто? — Ресторатор удостоил Фаллена мимолетным взглядом, не выражающим интереса, и сразу обратился к его спутнику.  — Распоряжение Мирона Яновича, — отчитался тот тоном достаточно уверенным, чтобы дать понять, что дело крайне серьезное. — Разместить, осмотреть, накормить, проводить к Карелину. — С Ваней что? — Они приедут позже. — Это действительно Женя? — Да, это действительно Женя, — вклинился Фаллен в короткую беседу. Ему не хотелось переживать это во второй раз, ему не нравился доктор и все, что происходило. — Пустите меня к Славе. Ресторатор наконец-то удостоил его вниманием, окинул пытливым взглядом и чему-то кивнул. Без лишних слов представился: — Александр. — Бросил сопровождающему Фаллена мужику "свободен" и обернулся, не проверяя, выполняется ли хоть одно из его распоряжений: — Иди за мной, нужно тебя осмотреть. — Я не хочу… — начал было Фаллен, но недостаточно убедительно, чтобы на что-то повлиять. — Потом примешь душ. В таком виде к больному после операции я тебя не пущу. — Александр уверенно удалялся вперед по коридору, за спиной закрылись двери лифта, и у Фаллена не осталось других вариантов, кроме как подчиниться и побрести за ним. — Он выживет? — Уточнять, о ком речь, к счастью, не пришлось. Александр на ходу дернул плечом и остановился у одной из дверей. — Мирона поблагодаришь. Заходи. К разочарованию Фаллена, Ресторатор не передумал и привел его не к Славе. За дверью оказалась обычная пустая больничная палата с одной койкой и минимальным набором прочей мебели. Шкафы и полки были промаркированы на унахи и викари, но даже очки не позволяли разобрать, что на них написано. Фаллен без дополнительных подсказок уселся на стул, ожидая, пока Александр достаточно накопошится в ящике стола, помеченном как "всякое", и извлечет оттуда спирт, марлевые салфетки и баночку с мазью. Обработка ссадины проходила в гнетущем молчании. Александру неинтересно было ни расспрашивать Фаллена о случившемся, ни как-то комментировать ситуацию. Он был сосредоточен и не слишком ласков, но Фаллен зашипел от внезапной боли только раз — вероятно, Ресторатор был военным врачом и промывать мелкие раны было не основной его работой, и обращать внимания на такую мелочь не стал бы ни один солдат. Вообще-то он даже заработал очков одобрения за свою молчаливость, но все же молчать было выше сил Фаллена. Первым делом он хотел расспросить про Славу, выяснить, как удалось его спасти и какие у него прогнозы. Еще хотелось знать про Женю, как Мирон и его прихвостни поняли, кого нужно искать и почему так долго не приходили на помощь. Но вместо этого вылез другой вопрос, тщательно откладываемый на потом, но распознанный подсознанием как самый главный. — Почему вы скрываете? — Что? — Ресторатор выпрямился, отвлекаясь от нанесения мази на промытую ссадину, и с долей непонимания уставился на Фаллена, который тут же пожалел о своем неуместном вопросе. Вдобавок мазь кошмарно воняла, и Фаллену хотелось, чтобы это поскорее закончилось. Но знать хотелось больше. — Что Рудбой — это Охра, — терпеливо пояснил он. Ресторатор фыркнул, но помедлил несколько секунд, прежде чем вернулся к работе. — А ты откуда знаешь? Фаллен помолчал, прикидывая, шутит ли Александр или правда не понял. — Он убивает как Охра. — Рудбой не убивает, — возразил тот с легким нажимом, как будто это могло убедить Фаллена в том, что увиденное собственными глазами ему померещилось. Но выдали руки — он с такой силой прижал пластырь к ране, что Фаллен неосознанно дернулся, уходя от неприятного прикосновения. — И он никогда и пальцем не пошевелит ради своего спасения. — Ради своего. Он сказал, ему не нужны маски, чтобы защитить меня. — Так и сказал? — уточнил Ресторатор насмешливо, но Фаллен не улыбнулся в ответ, и он стал снова серьезен, добавил с равнодушным видом: — Это очень плохо. — Почему? Зачем вообще все это нужно? — А ты сам не видишь? Рудбой не убивает, не способен себя защитить и не приемлет насилия. Если наши враги, враги Охры об этом узнают, представляешь, какой рычаг давления они получат? — Его голос по-прежнему звучал так, будто Ресторатору плевать, но он задумчиво жевал губу и нарочито старался на Фаллена не смотреть. Это пробуждало в крови какой-то азарт докопаться до правды, хотя на самом деле Фаллену хотелось не думать об этом хоть какое-то время. — Он и есть Охра! — Да нет никакого Охры, — вздохнул Александр, отвернувшись. — Нет Рудбоя. Есть Ваня и его загоны. Вали в душ. Он не глядя махнул рукой в сторону двери с соответствующим значком, но Фаллен не двинулся с места. Он замер на своем стуле, напряженно уставившись в спину Ресторатора и стараясь уместить в переполненной мыслями голове еще и этот новый факт. — Что значит "нет"? — переспросил он, едва шевеля пересохшими губами. Ресторатор долго молчал. Фаллен мог представить почему: он узнал часть правды, но по-прежнему оставался чужаком, которому никто не собирался выдавать секреты. Даже сам Охра промолчал, прекрасно понимая, насколько важно это было для Фаллена. — Охру для Вани придумал Мирон, это было нужно, чтобы разделять их, — нехотя произнес Ресторатор, видимо, рассудив, что раз Фаллен уже замешан в этом деле, то кто-нибудь все равно обязательно проболтается. — Ваня дважды убивал ради его спасения, но он хороший человек и не хочет быть причиной чьих-то страданий. Ему необходимо знать, что это не он, это кто-то другой, на чьем лице маска, кого зовут иначе, необходимо прятать свою кожу, чтобы "не быть". Это не он несет смерть, это Охра. — Вы ненормальные. — Фаллен не представлял себе кого-то, кто мог на это повестись, пусть у Охры поехала крыша, и его такой же поехавший друг выдумал для него отличную терапию, но все остальные… Неужели только Женя, которой так нужно было отомстить, понимала, что беспомощный Рудбой на деле такой же умелый убийца, как и Охра, потому что он, мать его, и есть Охра, он оставался Охрой, даже когда… Фаллен с трудом сглотнул. На самом деле это было не так — именно поэтому он ничего не понял до самого конца. Рудбой не выглядел другим, он и был словно другой человек. Иначе двигался, иначе говорил и нуждался в помощи Фаллена, пока Фаллену самому не понадобилась реальная помощь. — Не знаю, как он пережил первый раз после Солнечной, и знать не хочу. После второго Ваня четырежды пытался покончить с собой. — Александр обернулся, смерив Фаллена внимательным взглядом. Становилось все очевиднее, что эти дурные правила можно только принять и следовать им, иначе Федорову проще избавиться от него, чем уговаривать. От слов Ресторатора по спине пополз холодок. Фаллену сложно было представить Рудбоя или Охру настолько уязвимыми, сложнее всего было поверить именно в это, но, казалось, что именно такое могло быть достаточно логичным объяснением, зачем Ване в принципе понадобилась иллюзия существования другой личности. Фаллен ненадолго зажмурился. — Мы поддерживаем эту игру, потому что из нее можно извлечь выгоду. Охра ценный боец. Преувеличенно мирный Рудбой хороший дипломат. Ваня между ними прекрасный друг. — Ресторатор оперся о стол и рассеянно провел по нему пальцами, но у Фаллена появилось ощущение, что тот представляет, как водит по его горлу скальпелем. — Я говорю тебе это, рассчитывая, что ты будешь молчать, никто в Башне не пожалеет тебя, если проболтаешься. — Даже Ваня? — нервно усмехнулся Фаллен. Он уже подозревал, что знает, как поступит в этом случае Охра. — О. Ты умрешь раньше, чем он успеет сказать "нет". — Александр едко улыбнулся и снова указал глазами в сторону душевой. Фаллен не видел смысла продолжать разговор, в котором ему уже откровенно угрожали. Сейчас он вряд ли был способен что-то сделать и, хотя желание убраться отсюда было просто нестерпимым, бросить Славку здесь одного он не мог. Фаллен задержался у двери в душевую, так и остановился, схватившись за дверную ручку, пораженный внезапной мыслью. Как относиться к ней, он еще не знал, но ощущение, вызванное ею, было неприятным и тоскливым. — Если он уже пытался убить себя из-за... чувства вины? Он попытается снова? — Не рассчитывай, — мрачно ответил Ресторатор за его спиной. — Никто этого не допустит. Странно, но Фаллен почему-то не испытал облегчения от этих слов. Вопреки надеждам, вода не смывала тяжелые мысли и не успокаивала. Фаллен старался не думать о том, что будет дальше, настраивался на движение короткими перебежками: добрался до Башни, получил ответы на некоторые вопросы, помылся, в конце концов, и был готов к следующему пункту. — Теперь можно увидеть Славу? — спросил он с нетерпением. Ресторатор все так же ожидал его в пустой больничной палате, не сдвинувшись с места и задумчиво пролистывая свои, наверное, записи. — Он спит и проспит еще долго, — ответил тот, не отрываясь от чтения. Двинулся к выходу, махнув на ходу рукой, чтобы Фаллен следовал за ним. Они вернулись по коридору обратно к лифту и дверям, следующим за теми, из которых Ресторатор вышел, встречая их. — Но с ним все будет в порядке. Он распахнул дверь и отошел в сторону, пропуская Фаллена, который замер на пороге против воли, понимая, что не может заставить себя сделать шаг. Славка мирно дрых, прикрытый одеялом, и вовсе не выглядел умирающим, даже освещаемый лишь светом из коридора, — только очень бледным и вымотанным. Фаллен боялся нарушить тишину и нервно беззвучно рассмеялся от облегчения. Несмотря на то что ему уже рассказали о Славкиной судьбе, он будто только теперь понял, что это правда, и мириться с его несправедливой смертью не нужно, все закончилось — по крайней мере для них двоих довольно неплохо… Фаллен не заметил, как приехал лифт, и боялся оторвать взгляд от Славки, как будто тот мог исчезнуть, пока он не видит, поэтому, когда услышал знакомый голос, вздрогнул от неожиданности и обернулся, не веря своим глазам. — Ванька! Живой! — Федя сгреб его в крепкое объятие, врезал между лопаток, выбивая дух, и Фаллен с удивлением понял, что это не галлюцинация, и Федька, которого он мысленно давно похоронил, на самом деле жив и здоров. Никто здесь не причинил ему вреда, что казалось само собой разумеющимся. — Я уже не надеялся! Что с ним? Он обернулся к Ресторатору, когда Фаллена затрясло и он попятился к противоположной от двери стене. Славку тревожить не хотелось, а уже знакомый смех, перебороть который оказалось очень сложно, накатывал новой неконтролируемой волной. Ударившись о стену, он сполз по ней на пол, попытался удержать смех ладонью, непонимающе провел ею по лицу, вытирая мокрые от слез щеки. Славкину кровать было видно и отсюда — живой все-таки. И Федька живой — такие маленькие и одновременно важные мелочи, которые делали Фаллена сейчас счастливым и казавшиеся обычными раньше. Он ничего этого не хотел — ни сотрудничества с Башней, ни чужой помощи, ни убийств этих. Появления Охры в своей жизни он тоже не просил, прожил бы без всего этого прекрасно. Если бы этого не случалось никогда. — Истерика, — без интереса отметил Ресторатор, как будто ему закатывали такие по несколько раз в день. — Укольчик? Фаллен помотал головой, еще неспособный на связную речь, но уже не ржущий, как будто увидел нечто действительно веселое. Он не протестовал, когда Ресторатор выпроваживал Федьку, хотя дружеская поддержка была сейчас не лишней. Но Фаллен был не против посидеть со Славой в тишине и избежать ненужных вопросов, поэтому Федькин жалобный взгляд он просто проигнорировал. — Что будет с Женей? — спросил Фаллен, когда Федя ушел, не прекращая обещать, что непременно придет с самого утра, хоть до него оставалось еще часа четыре. — Не знаю. Нужно послушать Ваню. Мирон решит, но в этом случае он поступит так, как скажет Ваня. — А с нами? — Фаллен поднял взгляд на Ресторатора, который пожал плечами, будто бы равнодушный к их судьбе. — Аналогично... — Он прервал себя на полуслове, когда лифт снова зашумел, устало возвел глаза к потолку. — Я думаю, для всех будет лучше, если ты посидишь здесь тихо. Фаллен понятливо кивнул, поднялся с места и шустро сбежал в Славкину палату, не став плотно прикрывать дверь. Он вымотался и предпочел бы просто полежать, пусть и без сна, но ему отчаянно не хватало хоть какой-то информации. Фаллен надеялся, что Федоров заглянет сюда поболтать с Александром, заодно и выдаст хоть какие-то планы относительно дальнейшей судьбы самого Фаллена и Славы, которому все еще требовался врач. Но как-то совсем забыл, что медицинская помощь была нужна еще кое-кому. — ...не обязательно, — раздался усталый и чуть раздраженный голос Охры. Никаких проблем с дикцией он явно больше не испытывал, но слоги тянул сильнее, чем обычно. В палате не горел свет, и Фаллен не стал забиваться в дальний угол, прятаться не было нужды — вряд ли кто-нибудь захочет сюда войти, вряд ли Ресторатор это одобрит. Он сел на кровать в ногах у Славки, пристроился на самом краю, опасаясь его тревожить, и замер, вслушиваясь в каждый звук за дверью. — Просто хочу удостовериться, что ты добрался до Сани, — в тон ему ответил Федоров, идущий впереди — в щели приоткрытой двери мелькнула сперва его форма, затем желтый рукав знакомой куртки. Они прошли мимо палаты и, кажется, свернули в соседнюю комнату. Видимо, спор был давним и велся исключительно ради процесса. — А куда, по-твоему, я еще могу податься с дырой в плече? — Вы шумите на больничном этаже. — голос Ресторатора раздался приглушенно, и Фаллену пришлось напрячь слух, чтобы что-то услышать. — Не ори. У Вани... Как всегда. — Евстигнеев, ты это опять? Хочешь, чтобы у тебя рука отвалилась? Так не терпится от нее избавиться? — Будешь ныть или осмотришь? — Она потеряет функциональность рано или поздно. — Да, я в курсе. — От голоса, по которому Фаллен так скучал, все тоскливо скручивалось внутри, но желания выскочить и напомнить о себе не было никакого. Наоборот, он от души надеялся, что дышит достаточно тихо, чтобы Охра не услышал его. Фаллен не сомневался, что Ресторатор разозлился. Он вспомнил, как Охра говорил о нем, о том, что он будет недоволен новой раной в плече, помнил уродливый шрам и в целом не мог не согласиться — латать одно и то же надоест кому угодно. К счастью, на споры у них не было времени. — Мирон, подождешь нас у себя в кабинете? Мы недолго. — Я думаю, мне не стоит оставлять его. — Со мной все отлично, — скучающе протянул Охра. Голос стал громче, затем послышались и шаги — они переместились в знакомую Фаллену пустую палату, и он сжался от иррационального страха, что монстр найдет его по запаху. — Ты и раньше это говорил. — Я с ним справлюсь, иди. Не создавайте толпу. Голоса стали совсем тихими, и Фаллену пришлось встать у самой двери. Он едва об этом не пожалел, когда мимо прошел Федоров, но тот, раздраженный, что его выставили, ничего не заметил. Какое-то время было тихо, Фаллен смутно слышал шуршание снимаемой рудбоевской куртки и небрежное хлопанье дверцами шкафчика, когда Ресторатор искал в нем все необходимое. — Здесь еще кто-то есть? — Да, все спят. Садись. Они снова надолго замолчали, Фаллен переминался с ноги на ногу и почти готов был вернуться на кровать, когда Охра снова заговорил, заставив вздрогнуть от неожиданности, как от удара: — Где Фаллен? На этот вопрос Ресторатор отвечать не торопился, но все равно пришлось, и в целом Фаллен был ему благодарен за то, что не заставил Охру переспрашивать. — Они с Карелиным в безопасном месте. — Карелин выжил? — Да, поэтому Мирон и задержался. — Хорошо. — Тебе не стоит их искать. От сухой усмешки стало почти физически больно. — Зачем мне их искать? — Ты мне скажи. Фаллен почти готов был вывалиться в коридор, чтобы услышать ответ, но невнятное бормотание Охры разобрать не смог, как ни старался. — А для тебя это важно? — удивился Ресторатор, кажется, совершенно искренне. Или, скорее, неприятно поразился. — Настолько, что можно сравнить с... — Не надо, Саш. Мы оба знаем, как я поступлю, — вздохнул Охра уже чуть громче и тут же обиженно и совершенно по-рудбоевски вскрикнул: — Ну куда ты тычешь! Рука еще не отвалилась! Я еще чувствую, когда больно! У Фаллена голова кругом шла от этой дикой смеси. — Я знаю, как ты поступаешь, когда тебя ест чувство вины, — мстительно заметил Ресторатор. — Я в полном порядке, — отозвался Охра, или Рудбой, или как там теперь его нужно было называть. — Никакого чувства вины. Я все сделал правильно. Он не уточнял, что именно имел в виду, хотя это было уже неважно. Фаллен попятился от двери, опустился на кровать и сел прямо на Славкины ноги, на этот раз не обратив на это внимания. Привычный к окружающей тишине слух уловил чужеродный и редкий в этих местах звук, и Ваня резко обернулся, не глядя пристроил пульверизатор на стол, где стояли самодельные коробы с рассадой. Постоял несколько долгих секунд, вслушиваясь в происходящее на улице, и даже дыхание задержал. Только когда отчетливо хлопнула автомобильная дверца, сорвался с места — сегодня был не день еженедельных поставок. Надежда была уже совсем призрачной, Ваня особо не рассчитывал ни на что, но сердце заколотилось от волнения и тут же болезненно замерло. В их маленькой гостиной сидели Федоров и Порчи, а Славка стоял у окна, сложив руки на груди и обиженно надув губы. — Что вам нужно? — не скрывая неприязни, спросил Ваня сразу. Он решил больше не отмалчиваться и не позволять другим решать за себя. Засиделся на месте, заскучал по свободе и накопил достаточно злости, чтобы вывалить ее на кого-нибудь подходящего. Несмотря на это, он сразу заметил, какими уставшими и заморенными выглядят их то ли гости, то ли тюремщики. У Федорова было серое лицо, похудевшее и осунувшееся, у Порчи покраснели и слезились глаза, отчего он часто моргал и даже не подумал больше играть роль сурового телохранителя — упал на диван рядом с Мироном и мрачно уставился на Ваню, всем своим видом умоляя не делать ничего такого, ради чего ему придется вставать с места. Они оба выглядели так, как будто очень давно не спали. — Помощь, — прошелестел Федоров едва слышно. В его голосе остался только отголосок той силы и харизмы, которые делали его внушительным лидером. — Ничего нового. У нас эпидемия. Ваня непонимающе нахмурился. Вроде бы все шло на лад? Вроде бы зима должна была быть безопасным временем? Или на них свалилась еще какая-то болезнь? — Мы сделали все, что могли, — отозвался Славка с раздражением, и Ваня добавил: — Лекарство же сработало? — Не полностью. — Федоров устало потер лоб. — Оно работает только на совсем ранних стадиях, а за зиму мы расслабились, думая, что поняли природу болезни. Мы ошиблись. Ваня передернул плечами. Если все, что они сделали, было напрасно, то помочь ничем нельзя. Они просидели здесь, ничего не зная, столько времени, пока ситуация становилась все хуже и хуже. Странно, что при этом их не забывали кормить, и понятно, почему люди, которые привозили припасы, старались держаться на расстоянии. — Мы не хотели беспокоить Карелина, пока он поправляется, и… — Федоров замешкался, но все-таки нехотя продолжил: — И пока у нас не было следующего урожая. Но теперь шанс есть, хотя многих уже нельзя спасти и почти весь город охвачен паникой. Ваня и Слава с тревогой переглянулись. Паника вряд ли сулила что-то хорошее, и то, что люди еще не взяли штурмом Башню, полагая, что там прячут вакцину от всех болезней, означало лишь то, что у них не было на это сил. — Это ужасно печально слышать, но мы ничего больше не можем сделать, — с нажимом произнес Слава после небольшой паузы. Его голос немного дрожал, но он был серьезен и не собирался торговаться. В последнее время его и любимое занятие не занимало — он добыл где-то семена травы и даже посадил их, но в остальном более не интересовался их судьбой, повесив все на Ваню. — Ты даже не попытаешься? — мрачно спросил Федоров. Порчи поморщился, уловив суть разговора, но смолчал, зато Славка разозлился: — А почему я должен? Из благодарности?! Что ты спас меня из ситуации, в которой я оказался и по твоей вине тоже?! — вспылил он, но развести Федорова на эмоции обвинениями у него не получилось. Тот лишь сцепил пальцы в замок и сильно сжал, но в голосе не мелькнуло ни тени злости, одна только горечь: — В Башне почти все заболели. Их ты тоже винишь? А люди из Темени? — А я им не мамочка, — огрызнулся Слава, но тут же замешкался, ему тоже было понятно, насколько все плохо, и новость, что даже непобедимые люди из Башни не могут противостоять лихорадке, его явно озадачила. — И я… не могу сделать ничего, что выше моих сил. Даже если захочу. Повисла тишина. Федоров молчал, глядя перед собой. Не нужно было знать его хорошо, чтобы видеть, как он расстроен, — Слава был их последней надеждой. Ваня неловко переступил с ноги на ногу. Вступать в спор сейчас казалось нелепым, даже спрашивать о том, что с ними будет, стало неуместным. Стоило, наверное, поблагодарить Федорова за то, что их вообще тут изолировали от всех, держа подальше от опасности. Благодарить Ваня, конечно же, не собирался, но решил хотя бы не усугублять. Вопрос был лишь в том, что им со Славой делать, если машины с припасами перестанут приходить. — Ванька тоже заболел, — вдруг сказал Федоров глухо и почему-то посмотрел на Ваню. Тот задохнулся от возмущения, и Славка успел высказаться первым: — Ну, на это ты его не купишь. Федоров промолчал, ожидая реакции от Вани или просто устав говорить. — И что? Зачем ты мне это говоришь? — злость охватила нешуточная. В Темени люди умирали, и умирали давно, без лекарства и помощи, пока эти у себя в Башне тянули с тем, чтобы попросить о помощи Славу. И это все, пока Ванька не заболел? И что там с ним случилось, сыпь вылезла? А Федоров тут же в панике помчался спасать своего дружочка? — Думаешь, я кинусь к нему сидеть рядом, за руку держать? Лекарство для него изобрету или что?! Ваня понял, что ему воздуха не хватает, дышал тяжело, а кровь гулко стучала в голове. От тяжелого пустого взгляда Мирона пальцы мелко задрожали. Можно было подумать, что ему, в общем-то, не о чем и волноваться, просто устал, но глаза казались мертвыми, губы поджаты как-то обреченно, под глазами такие тени, как будто он все это время вообще не спал. Ване на несколько следующих мгновений стало действительно страшно, когда Федоров ответил — неохотно и нарочито спокойно: — Нет. Конечно, нет. Я подумал, ты можешь захотеть попрощаться. В один момент перед глазами промелькнул Цветной, почерневшее дядькино лицо, Мария, будто уснувшая за столом, крыши, охваченные огнем, и Охра со своим: “Здесь нет живых, Ванечка!” — Все настолько плохо? — хрипло спросил он, а Славка тут же вскинулся: — Нет! Вань, ну ты же не поведешься на этот развод, а? Ну что там серьезного может быть, ножка зачесалась? Он просто боится, что Охра сляжет и некому будет народ запугивать! Федоров на него внимания не обратил, только Порчи снова едва поморщился в ответ на обвинения. — Кома, — последовал достаточно емкий ответ, и у Вани сердце пропустило удар. Ему захотелось кричать, в морду дать Федорову, такому спокойному с виду, перед глазами эти дома горящие все стояли и Славкино растерянное лицо после того, как он их импровизированный госпиталь навестил и посмотрел на больных. Но вместо этого всего вырвалось только короткое: — Как ты это допустил? — Ваня! — отчаянно вскрикнул Славка, пытаясь заставить его в себя прийти, вспомнить, что никто, конечно же, не позволил бы довести Охру до комы, никто не позволил бы ему даже заболеть. Вон эти двое сидят как ни в чем не бывало, на себя-то лекарств не жалеют! На Федорова этот вопрос подействовал странно: он в один момент растерял все спокойствие, глаза заблестели нездорово, руки, уже побелевшие от того, как крепко он стискивал пальцы, дрогнули. Звучал он так, будто оправдывался перед Ваней, и это было хуже всего, потому что Ваня, ненавидя его в эту минуту особенно сильно, понимал, что слышит действительно оправдания, жалкие и уже бесполезные. — Он сказал, у него наверняка есть иммунитет, он же все время, что у вас был, "каплю" принимал… У нас каждая пара рук на счету была… Вызвался за Натальей ухаживать, когда она слегла, мы просто… Не знали ничего, пока он не свалился с температурой тоже. Он не говорил. — Он напиздел! — рявкнул Ваня зло. — Рудбой никогда “каплю” не принимал! Да и сколько он тут пробыл, откуда там... Как ты поверил на слово вообще?! — Я не думал, что он не отказался от мысли… — А кто должен был подумать?! — Ваня не дал договорить, с неприятным царапающим чувством внутри поняв, что Федоров хотел сказать. Не знаю, как он пережил первый раз после Солнечной, и знать не хочу. После второго Ваня четырежды пытался покончить с собой. Они все понимали — и все равно поверили, когда Охра сунулся к больным со своей сказочкой про иммунитет! — Вань, ну что ты? — жалобно позвал Славка, когда тот решительно направился за курткой. — Я поеду с ними. — Что значит “поеду с ними”, ты спятил? Зачем?! Они там больные все, может, и эти привезли заразу, зачем туда ехать? — Убедиться, что этот уебок и правда умирает, — буркнул Ваня в ответ, путаясь в рукаве. Он и сам не знал, чего именно хочет добиться, увидев Охру, но не представлял себе, как будет жить дальше, если тот подохнет, так и не объяснив, куда исчез! — Мы не больны, если тебя это беспокоит, — сдержанно ответил Федоров. — Меня не пускают к больным. У Вани я тоже не был. — Ссыкло. — Ваня обернулся, хмуро глядя на него, но внимание отвлек Славка, понуро натягивающий ботинки. Видимо, отпускать его одного он не собирался. Странно, но Федоров смолчал и на это, глядя на Славу с такой робкой надеждой, что Ване стало как-то неловко от своих обвинений. И все-таки они все проебались, да так, что это никак теперь не исправить. Оставалось только беспомощно наблюдать, но Ваня, по крайней мере, собирался делать это из первого ряда.