Уложил по спирали и улыбнулся

Охра жил на тридцать пятом. Он один занимал весь этаж или, точнее, кроме него здесь никто больше не жил. В неосвещенном коридоре нарисованные светящейся краской стрелки указывали дорогу к одной размалеванной зубастыми улыбками двери. В отличие от остальных на этаже, эта дверь выглядела чужеродно не только из-за рисунков — ее явно притащили откуда-то из другого места: массивная, черная, из прочного металла, она казалась отличной защитой для того, что Охра прятал внутри, но не от людей, которым он доверял. Ваня мог легко представить, как Женя открыла ее своим ключом и вошла, чтобы забрать его вещи. В коридоре даже воздух был тяжелым, и Ване очень не хотелось идти вперед, но он старался не отставать от Федорова. Порчи они потеряли где-то в дороге, — он вышел на двадцатом, оставив Мирона одного с Ваней, но, видимо, это уже не вызывало у них никаких опасений. Славка вообще не стал подниматься в Башню, остался в когда-то оживленном, но теперь совсем пустом дворе. Ваня решил, что он хочет поспрашивать местных о том, что они пропустили, сидя в изоляции от мира, да и не хотел тащить его с собой, поэтому уговаривать не стал. Федоров остановился у двери, которая, в общем-то, в указателях не нуждалась, и постучал. Сухая немолодая женщина, которая открыла им, посмотрела на Федорова с молчаливым осуждением, но спорить не посмела. Впрочем, он и сам не стал настаивать на своем присутствии, недовольно скривился, но покорно отошел в сторону. — Это Ира, она присматривает за Ваней, — пояснил он, и Ваня кивнул. Наркоманка в Ире угадывалась с первого взгляда, и он бы не удивился, если она не только имела иммунитет, подаренный ей "каплей", но и распространяла вокруг себя лечебную ауру. — Внутрь тебя не пустят, можно посмотреть отсюда.  Апартаменты у Охры были что надо. За дверью оказалось небольшое помещение, выполняющее сейчас функции прихожей. Оно вмещало несколько вешалок для верхней одежды, стол и небольшой шкаф. Ира жестом попросила его не проходить дальше, но в дверной проем Ваня хорошо рассмотрел просторный зал, визуально поделенный надвое: из одной части Охра устроил спальню, из другой, побольше, оружейную. Ваня бы с удовольствием посмотрел поближе на его арсенал, но сейчас куда больше интересовала вторая половина. Спальная зона была просто вылизана до блеска — то ли Ире особо нечем было заняться, то ли здесь так было всегда, Охра ведь упоминал, что его комната не слишком обжита. На пустом столе не было ни пылинки, никаких идиотских трофеев и ненужного барахла на полках. Несколько кресел, на которых легко было представить Федорова с чашкой кофе, забравшуюся с ногами Женю, Порчи, Сашу Ресторатора... Ваня был уверен, что эти кресла стояли здесь для них, для тех редких вечеров, когда они собирались тут вместе, странными казались мысли, что все так легко развалилось не по внешним причинам, до которых довели их амбиции, а изнутри. Штор в зале не было, и закатное солнце лилось через панорамные окна совершенно свободно. Ваня подумал, что здесь очень красиво, и он хотел бы побывать в этом месте по совсем другому поводу. Болезненно поморщившись, он перевел взгляд туда, куда смотреть хотелось меньше всего — на просторную кровать, где лежал Ванька. Выглядел он откровенно плохо. Сложно было понять, сколько он проболел, но болезнь успела его вымотать. Дышал он нехорошо, с хрипами, медленно и нечасто. Ваня смотрел, не моргая, и каждый раз боялся, что следующий вдох Охра уже просто не сделает. На бледном лице не было никакого выражения, ни страдания, ни боли — будто для него уже все закончилось. — Ир, есть изменения? — негромко спросил Федоров. Ване пришлось прислушиваться, чтобы хоть что-то разбирать, потому что смысл ускользал от него, трудно было сосредоточиться на чем-то, кроме тонких, беззащитных каких-то запястий, с которых еще не сошли красноватые следы от ногтей — наверное, зуд был нестерпимым. — Тахикардия, сто сорок ударов в минуту, пульс нитевидный, реакция зрачков угасающая, — отчиталась женщина безо всякого выражения в голосе. — Не понимаю, почему он вообще еще жив. — Фаллен? — Охуенное зрелище, — отозвался тот, не оборачиваясь. Насмотреться хотелось на жизнь вперед, только удовлетворения никакого он не испытывал. Паршиво было. — Весь день бы смотрел.  — Не смешно. — И что, он так и сдохнет там один?  — Третья стадия комы длится не больше пяти дней, но он уже продержался семь. Мы делаем все, чтобы он поправился, но...  — И какие у него шансы? — Пришлось сделать над собой усилие, чтобы обернуться. Федоров стоял в коридоре, не заходя внутрь, и это отчего-то раздражало, хотя Ваня мог его понять. Этот человек был нужен Башне, нельзя было допустить, чтобы он заболел. Мог ли Слава чем-то помочь? Словно прочитав его мысли, Федоров спросил, не сводя внимательного острого взгляда с нервно барабанящих по дверному косяку Ваниных пальцев: — Скажи честно, Карелин может сделать хоть что-нибудь?  — Не знаю, — как просили, честно ответил тот и впервые, наверное, Федорова пожалел. Его друг умирал, но нужно было собрать в себе силы, чтобы не развалиться на части, а продолжать делать что-то для выживших. Федоров почти незаметно расстроенно кивнул. Ваня вышел обратно, не оборачиваясь назад. Они должны были попробовать, хотя бы ради того, чтобы другие не оказались на Ванькином месте. — Расскажи о нем, — вдруг попросил он. Кто знает, что это за человек, стоит ли он всех переживаний, бесконечно долгих дней ожидания и скорби после его смерти. Ваня не был уверен, что знал его настоящего хоть немного, но отчаянно желал подтверждения, что его Ванька — не Охра и не Рудбой по отдельности, но они оба в одном лице.   — Можно сказать, я всегда его знал. — Если Федорова и удивил этот вопрос, он этого никак не показал, прислонился к стене, сложил руки на груди и бездумно уставился в дверной проем. Ваня осторожно присел на край стола. С этого ракурса ему не было видно кровать, и он с отстраненным интересом принялся рассматривать ряд оружейных шкафов. Ему показалось, что Федоров даже рад выговориться сейчас, когда никто из них не знал, сколько Ванька еще протянет. — Мое первое воспоминание: мне лет семь, вокруг меня дети, голодные и грязные. Нас везут в товарном вагоне на Солнечную, и в нем ужасно холодно. Вокруг тишина, никто не плачет, но просто потому, что сил уже нет. Зверски хочется есть. Напротив меня сидит мальчишка, смотрит на меня, не отрываясь, у него руки на коленях сложены и пальцы в крови все. Мне неприятно и жутко, и я хочу спросить, чего он уставился, но он улыбается и говорит первый: "Я — Ваня, а ты?" Федоров замолчал, перевел задумчивый взгляд на Ваню. В полутьме в линзах было хорошо видно его лицо и что он будто не здесь, а в вагоне того поезда, который вез их навстречу нелегкой судьбе. Мирон передернул плечами, будто от холода, и с трудом сглотнул. Этот короткий рассказ словно был больше о нем, но Ваня понял, что он хотел сказать. Маленький Охра жил в Ваньке уже тогда, но брошенный диковатый ребенок еще не испытывал чувства вины и сожалений. Пока не встретил своего первого важного друга. — Мы однажды в плен попали, в самом начале еще, — вдруг произнес Федоров, будто очнулся. Ваня понял, что уже слышал эту историю, Охра рассказывал давно, когда они были едва знакомы. Интересно было услышать, как Федоров видит эти события, которые так потрясли Охру, что у него пальцы дрожали, когда он об этом говорил. — У нас и сведений-то не было, но запытали половину отряда. Спасения никто не ждал, некому было спасать. Ваню забрали, увели в ту комнату, из которой живыми уже не возвращались. Ира прошла мимо, чем-то зашуршала у кровати, включила верхний свет — солнце село, и стало темнеть. Мирон ненадолго отвлекся, проследив за ней глазами, но почти сразу продолжил ровным голосом, будто не о себе говорил: — Я эти крики никогда не забуду, так долго кричали, я уже не разбирал, кто кричит, помнил только, что Ваню увели, Ваньку, раздетого совсем. Не было там Охры, а Рудбой такой тихий был и напуганный, и эти крики... Я думал только о том, чтобы его убили поскорее, чтоб не страдал. Федоров улыбнулся воспоминаниям как-то диковато, с ненормальной нежностью, вопреки своим словам. Ваня нахмурился, заподозрив, что он рехнулся тогда просто от волнения и страха, но Мирон усмехнулся и бодро продолжил: — И вдруг он выходит один, пальцы и губы в крови, деловитый такой, наручники с меня снимает, в руках ключи и кусок хлеба... Говорит: "Я выпытал, где еще наших держат, и карту, как отсюда через топи выйти, дня три, не больше, пожрать собери вон там и оружие, на кишки не наступи, осторожно". Знаешь, Фаллен, мне стало смешно. Его на допрос увели, а он там всех убил, да еще и сведения раздобыл. Ванька. Ему маска нужна была, только ее отняли, но он и так справился. Мучился потом ужасно, все пытался себя убить, я спать не мог, боялся глаза на секунду прикрыть, чтобы снова не проворонить... Голос вдруг просел, но Федоров не обратил внимания, болезненно скривился и неосознанно сделал шаг вперед, в комнату. Ваня напрягся, как будто ему было не плевать и он действительно бросится останавливать его, чтобы не входил туда, приготовился Иру звать на всякий случай. Но Федоров сам опомнился, заморгал и остановился. Заговорил очень быстро, почти задыхаясь: — Я после этого поверил, что он бессмертный, что победить его нельзя, видел, как он невозможное делает, возвращается оттуда, откуда никто бы не смог. Я ж его сам туда бросал, а он всегда возвращался, голодный, кровь на пальцах... Но живой. Нет никого, кто бы его убить смог, и так несправедливо... Так несправедливо, что теперь его забирает болезнь! — Он невольно повысил голос и заткнулся, как будто только теперь осознал, перед кем выворачивает душу. Задышал тяжело и отступил обратно в коридорный полумрак, который едва рассеивал свет из приоткрытой двери в Ванькины апартаменты. — Все смертны. — Ваня пожал плечами, стараясь выглядеть как обычно и не показать, что слова Мирона пробрали до костей. Он тоже считал, что это несправедливо, но если уж говорить о справедливости, наверное, Ванька заслужил и не того. Только Ванечка с этим согласен не был. Его бы кто утешал так, нашел нужные слова, чтобы легче принять было. Федоров ведь не мог не думать, не понимать, что это конец. — Мне батя говорил, что кому суждено утонуть, ни от пули, ни от ножа не помрет.  Ответить тот не успел, обернулся в сторону лифта, вслушиваясь в звук торопливых шагов. Когда Ваня услышал голос, закатил глаза, только вот этого не хватало сейчас! — Мирон, а почему у нас Карелин по двору бегает? — неприязненно поинтересовался Ресторатор, останавливаясь рядом. Спрашивать, какого хрена они оставили двери нараспашку, он не стал, видимо, не раз заставал Федорова здесь. — Я привез, — буркнул тот недовольно. — Еще тупые вопросы будут?  — Будет парочка. Можно тебя на минуту? — Ресторатор поглядел на Ваню, прежде чем задать этот вопрос, и тот моментально сделал незаинтересованный вид. Ясно было, что говорить не хочет при нем, а значит, разговор мог быть интересным. — Да, — вздохнул Федоров и кивнул Ване. — Я ненадолго. К счастью, они не стали покидать этаж, просто отошли в соседнее помещение без двери. Может, там комната отдыха была когда-то или вроде того, окно впускало немного света, и они остановились там, разговаривая о чем-то вполголоса. Ваня выждал пару секунд и беззвучно соскользнул со стола, мимолетно проверив, занята ли Ира. Убедившись, что ей абсолютно похрен, чем он занимается, Ваня выглянул в коридор и сделал несколько шагов вперед. Он полагал, что у обоих отличный слух, но надеялся, что Федоров достаточно расстроен, а Ресторатор заведен, чтобы не обратить на него внимания. Они оба звучали очень раздраженно. — ... их сюда тащить? Только усугублять сейчас.  — Что усугублять? Саш?  — Поговорить надо. Насчет Ваньки.  — Что с Ванькой?  — В том и дело, что ничего. Ничего не происходит. Ему не становится лучше.  — Но и хуже тоже. Он стабилен, и если...  — Если что? На Карелина надеешься? На чудо?  — К чему ты клонишь?  — Мирон. — Голос Ресторатора зазвенел напряженно и осторожно, как будто он аккуратно подбирал слова, и Ване это очень не понравилось. Таким голосом не говорили хороших вещей, а уж учитывая тему разговора, это звучало еще хуже. — Я все понимаю, Ваня нам всем очень дорог, но он уже не поправится.  — Ты этого не знаешь.  — Мирон! Последний урожай грибов невелик, а больных все больше. Нам не хватает лекарства, нам... Электроэнергии не хватает, нам Ира нужна в изоляторе! Есть еще живые люди, подумай о них.  — Ваня тоже живой, — упрямо ответил Федоров. Его тон возражений не терпел, но почему-то Ване сделалось очень тревожно. "Федоров ведь не даст никому причинить Охре вред, да?" — подумал он, но уверенности в этом было не очень много. — Мы тратим слишком много ресурсов на того, кто уже не очнется.  — И что ты предлагаешь? Он твой друг, Саш. Он тебя трое суток раненого на себе пер, когда...  — Я помню! Я этого никогда не забывал, но Ваня умирает, а других еще можно спасти, если отдавать лекарство им. Мы просто переводим его зря. — Я против.  — Хотя бы подумай.  — Ваня моя семья. — Тогда дай ему спокойно умереть! — повысил голос Ресторатор и тут же оборвал себя. Повисла тишина, и Ване казалось, будто его сердце так грохочет, что его слышно всем в округе. Тишина давила и вызывала удушливый приступ паники. Ваня чувствовал, как на лбу выступает испарина, и с каждой секундой молчания Федорова ему становилось все сложнее дышать. "Скажи, что не допустишь этого!" — Он бы не хотел быть причиной чьей-то смерти. Ты же знаешь.  — Да, знаю.  — Иногда раненого бойца нужно бросить, чтобы отряд выжил.  — Только Ванька так с тобой не поступил, — горько усмехнулся Федоров и вдруг будто обоим приговор вынес: — Отмени ему лекарства. — Лучше все сделать быстро. Ира справится.  — Нет, я сам.  — Что сделать быстро? — не выдержал Ваня, сделал шаг вперед. Федоров и Ресторатор обернулись к нему, и у последнего такое лицо сделалось, будто Ваня ему все испортил. Федоров, впрочем, тоже глядел хмуро. — Что ты сам? Ты его убить хочешь, что ли? Он же твой друг. Он же убивал за тебя. Он мне врал из-за тебя!  Сдерживаться никак не получалось, и он перешел на крик, просто не понимая, как можно принимать такие решения за кого-то. Может, Ванька передумал умирать? Может, он и держится так долго, потому что жить хочет? — Зачем ты его-то привез? — произнес сквозь зубы Саша, но Федоров не стал отвечать, поджал губы и так посмотрел, что Ваня поразился, как ловко он снова превратился в того уебка, который ему с первого взгляда не понравился, и куда делся напуганный, отчаявшийся человек, теряющий друга и сходящий с ума от беспомощности. — Фаллен, ты попрощаться хотел? У тебя пять минут.  — Да пошел ты. Мудила. — Ваня круто развернулся и почти бегом кинулся обратно. В тот момент он не думал, что делает и зачем, ноги сами его несли и тело будто знало лучше мозга, как будет правильно поступить.   Оттолкнул выглянувшую на голоса Иру, вытолкал из комнаты, не слушая возражений, захлопнул дверь изнутри и замер на секунду, увидев торчащий из замочной скважины ключ. Рука сама собой взялась за него и повернула два раза. Ладони прижались к двери, словно пытаясь убедиться, что она выдержит. — Фаллен! — услышал он. Дверь немного приглушала звуки, и Ваня улыбнулся, представляя, как Федоров и Ресторатор ломятся с той стороны. — Фаллен, открой! Ты че затеял, а?!  — Открой дверь!  — Будете ломать, я в окно выйду, ясно? — крикнул он. Сердце колотилось где-то у горла, но он точно знал, что все сделал правильно. — Какой тут этаж? Славка вам тогда ни за что помогать не станет! И вы все сдохнете! Все сдохнете до одного! Лекарство и еду будете оставлять под дверью. Иначе...  — Ты еще условия будешь ставить?!  — Буду. Лекарство как положено по расписанию!  — Карелина позови! — рявкнул Ресторатор, видимо, Ире. — Фаллен, не дури, открывай. Ты заразишься, еще и тебя лечить нам нечем!  — Меня не нужно лечить. Ваню вылечи. Мне со Славой поговорить надо, больше ни с кем я разговаривать не стану. Сделаете что-то не так, можете могилы себе сейчас начинать рыть. — От переизбытка чувств Ваня пнул дверь со своей стороны и добавил на всякий случай: — Суки.  За дверью повисла тишина. Голосов не было слышно, но Ваня и не собирался больше с ними разговаривать. Все было правильно, все как надо. У него к Ваньке были некоторые вопросы, и он никому не позволит его убить, пока не задаст их. Никому. Ваня вошел в комнату так неуверенно, как будто ее владелец все еще мог его выставить отсюда, но Ванька молчал, не поменял ни позы, ни выражения лица. Его сознание было не здесь, и он, к счастью, не слышал, как решалась сейчас его судьба. Ваня подошел ближе, с удивлением понимая, что не боится. Он мог слечь тут рядом, особенно если его план провалится, и никто не станет лечить их обоих. Двое ебанутых самоубийц, которые намеренно пошли на этот шаг, потому что не смогли вовремя поговорить. Ваня внимательно вгляделся в знакомое лицо, которое ему так нравилось и которое он так мечтал разбить. Так ждал, что Ванька придет сам, так долго ждал, что начал терять терпение. Но теперь-то он никуда не денется. Невесело улыбнушись этой мысли, Ваня подумал, что давно было пора брать дело в свои руки, раз этот монстр такой нерешительный. — Ну привет, Охра. Слава, конечно же, идею не оценил. Он орал и ломился так, что Ваня начал опасаться, что дверь не выдержит или этот идиот разобьет себе лоб. — Я не выйду, — повторил Ваня в который уже раз. — Слав, сделай лучше что-нибудь полезное, ладно? — Ты заболеешь! — не унимался тот. В его голосе звучала неподдельная паника, но Ваня решил стоять на своем до последнего, раз уж ввязался в это. — Ты с этим справишься. — Я не знаю, что делать, я ничем не могу помочь! Ни ему, ни тебе, если заразишься! Я не могу тебя потерять сейчас, у меня ничего не осталось, и без тебя я не справлюсь! Ваня, конечно же, все понимал и даже считал, что поступает очень эгоистично. Если он умрет, Слава в первую очередь себе этого не простит, будет себя винить в том, что не успел или не смог ничего придумать с лекарством, если это вообще возможно. Но мысль о том, чтобы дать Охре просто умереть, в голове не укладывалась, и Ваня мог понять, о чем говорил Федоров, искренне недоумевая, как кто-то бессмертный, непобедимый может так просто исчезнуть из-за болезни. Федоров сказал, что это несправедливо, но это было просто неправильно. Потому что Ванька не просто удобный убийца и переговорщик. Ванька необходимый, незаменимый человек, и хоть кто-то должен об этом напомнить остальным. — Слав, пожалуйста, спаси его, — попросил Ваня неуместно дрогнувшим голосом. Сейчас нужно было казаться уверенным в себе, чтобы никто не почуял слабость, но он знал, как Славку такая искренность подкупает, а это было, пожалуй, главным. Быть честным и донести то, что чувствует, чтобы остальные тоже поняли, как это важно, что важнее ничего нет. — Мы уедем куда захочешь, я что угодно сделаю, только спаси его. Но Славе, разумеется, было сложно понять. Ваня даже от двери отпрянул, когда тот врезал по ней обоими кулаками и заорал так, что Охру можно было разбудить: — Да он, считай, мертвый уже! Мертвый, понимаешь?! Сдох! Скончался, околел, ушел от нас, заснул вечным сном, испустил дух, преставился, отдал богу душу, отправился на тот свет, издал последний вздох, приказал долго жить, скопытился, загнулся, окочурился, отправился к праотцам, протянул ноги, врезал дуба, сыграл в ящик, отдал концы... — Карелин, завали ебало! — вклинился Федоров в этот истерический поток, но Славу было уже не остановить. — ... переселился в лучший мир, простился с жизнью, почил безмятежно, пропел лебединую песню, пробил его последний час, смерть похитила у нас этого прекрасного человека... — Карелин! — ... между тем многих не стало, многие сошли в могилу. Все там будем. Скот дохнет, рыба уснула, раки перешептались... — Слава, хватит! — заорал Ваня. У него руки тряслись от злости, хотелось выйти и пинками всех разогнать, остаться наконец-то в тишине. Славка заткнулся, возможно, просто иссяк словарный запас, а Ваня опустился на пол, сжал голову ладонями. — Как же забавно все обернулось, да, Охра? — произнес он, как будто тот мог услышать. Вань, нет тут больше живых, у нас нет лекарства! Да он, считай, мертвый уже! Мертвый, понимаешь?! Оказался на месте тех, чьи тела сжигал, так хорошо бы теперь остался кто-то: будет кому зажечь здесь огонь, когда живых не останется и в Башне. Но раз тех людей спасти не получилось, то с этим конкретным Ваня уж как-нибудь разберется. — Я не буду принимать лекарство, пока ты что-нибудь не сделаешь, — жестко произнес он, уверенный, что Слава там слышит и воспринимает каждое слово. Ваня не собирался идти на компромиссы. — Пока Ванька не очнется, я ничего не буду принимать. — Ты ебанулся? С ним умереть хочешь? — Ты сделаешь это лекарство, Слав. Я заставлю тебя его сделать. — Да ты меня в могилу раньше сведешь! Я не знаю, что еще можно сделать, ты же видел, я пытался! — Тогда думай еще! — Я разобрал этот гриб на все составляющие, я все испробовал, отдельно и в сочетаниях, я... — Славка захлебнулся возмущением, и Ваня, сам плохо понимая, что имеет в виду, вдруг произнес: — Откуда мы знаем, что это гриб? — А из чего, блядь, по-твоему, мы делаем эти таблетки? — устало застонал Славка.— Ты там совсем ебнулся со своим Охрой, Ваня, против лихорадки помогают алкалоиды, содержащиеся в теле гриба! — Да, но их больше десятка, какой именно? — Все? — растерянно ответил Слава. Он тоже не понимал, к чему Ваня клонит, но тот зацепился за эту идею, понятия не имея, как объяснить словами. — Все обладают антисептическим действием и тонизируют... — И это помогает на ранних стадиях. Но какой-то из них должен лечить поздние, просто наш СВНП не совсем такой... — Ваня замолчал, запутавшись в своих же объяснениях, но, к счастью, Слава знал его достаточно давно, чтобы расшифровать попытки донести свои мысли. — Блевотина. Радиоактивная блевотина! — заорал он. — Я вообще перестал понимать, что здесь происходит, — пожаловался Ресторатор. — Какая еще блевотина? — Радиоактивная! — обрадованно и по-прежнему очень громко пояснили Слава и Ваня в один голос, и Ваня даже вскочил на ноги, но не успел ничего сказать, Славка уже сам сообразил: — В природе они растут отдельно и не меняются свойствами! Если гриб, грубо говоря, перехватывает полезные свойства у плесени, то они должны ослабевать... — А если попробовать плесень? Природную. Ее в пещерах достаточно. — Ваня, ты ебаный гений, ты в курсе? — обрадовался Слава и тут же накинулся на кого-то за дверью. — Че встали? Жить хотим? Везите меня к пещерам. Ваня слабо улыбнулся и прислонился лбом к двери. Этот разговор его очень вымотал, оказалось, что думать даже сложнее, чем стрелять на ходу. — Это сработает? — негромко спросил Федоров, и Ваня хмыкнул. — Понятия не имею. Главное — заставить Славку загореться идеей, а дальше он сам справится. Дайте ему немного времени. — Только бы у Ваньки было это время. Спасибо, Фаллен. — Да, блядь, как бы не за что, — растерянно отозвался тот. Когда все наконец-то разошлись добывать светящуюся плесень и готовиться к новой волне экспериментов, Ваня смог получше разглядеть комнату, в которой ему предстояло теперь провести некоторое время. Спальную часть зала занимала в основном кровать да здоровенный шкаф в углу. Ваня заглянул туда мельком и раздраженно фыркнул: шмотки лежали так, как будто его действительно занимали два разных человека, разве что перегородки между ними не хватало: черные отдельно, цветные и яркие отдельно. В чем Рудбой не соврал, так это в своем увлечении фотографией — снимки занимали целую стену, прикрепленные к ней в каком-то своем порядке, может, в хронологическом, а может, и нет — Ване сложно было понять. Со всех фотографий на него смотрели усталые лица людей, большую часть из которых он никогда не видел, но довольно часто встречались знакомые: Федоров, Порчи, Женя, Илья, какие-то безымянные караульные, которые успели Ване примелькаться. Снимки были простые: общие снимки отряда, каждый раз в разном составе и количестве, быт в лагере. Вот Порчи готовит на костре, вот Женя и Мирон с удочками у реки, вот они же ставят палатку на сильном ветру, позируют с оружием, сидят на огромных бревнах, потерянные и разбитые, все перевязанные бинтами и грязные. А вот насчет фоток Охры Рудбой спиздел, была одна. Ваня болезненно свел брови на переносице, рассматривая ее, в самом нижнем углу, совсем незаметная, если специально не выискивать. Федоров на ней такой смешной и непривычный, с открытым ртом и зажмуренными глазами, потому что хохочет в голос над какой-то давно забытой шуткой. Охра рядом, придерживает одной рукой спущенный на шею платок, второй удерживает Федорова за плечо и смотрит на него, щурясь от смеха и довольно скалясь. Женя улыбается сдержанно, устало привалившись к плечу Охры. Такие молодые и непривычные, попавшие в случайный и бережно сохраненный кадр. Они на многих снимках улыбались, но такой странной атмосферы не было больше ни у одного. Наверное, потому что Ваня знал, чем это все закончится. Он осторожно открепил фото от стены, отнес к прикроватному столику и прислонил к пустому стакану. Нужно было попросить цветов в вазе, или что там было положено больным? Есть же у этих тут какие-то цветы, Охра притащил однажды на могилу... Ваня передернул плечами, решив избегать таких мыслей. Охру ничего не берет, с чего бы какой-то болезни победить? — Да не парься, все нормально с тобой будет, — пообещал он Ваньке, который, судя по безмятежному виду, вообще ни о чем не тревожился. Только дыхание оставалось таким же редким и хриплым. Ваня нахмурился — не хватало им тут отека легких или еще какой-нибудь ерунды, с которой он не сможет справиться самостоятельно. Допустим, капельницу он поставит, а что-то посложнее... — Даже не думай, — предупредил он, обвиняюще ткнув в Ваньку пальцем, устало выдохнул и закатил глаза. — Охренеть, разговариваю с овощем. Рудбой бы обиделся на такие слова, а Охра ответил что-нибудь едкое. Ване нужно было привыкнуть к тому, чтобы перестать их разделять. Он не собирался играть в эти дурацкие игры. Ваня вгляделся в бледное лицо с покрасневшей кожей вокруг глаз, искусанные губы, отросшую щетину. Скользнул взглядом по расчесанным рукам, лежащим поверх одеяла. У Ваньки, пока он тут валялся, волосы снова отросли, темная краска почти сошла, и это было хорошо, Ване нравилась его прежняя прическа и непослушная светлая челка. Но теперь пряди слежались и слиплись от пота, да и ногтями его давно никто не занимался. — Запустили тут тебя, нихуя не скажешь, — пробормотал Ваня, безошибочно определяя, что узкая неприметная дверь между двумя оружейными шкафами явно ведет в ванную и туалет. Все-таки кучеряво Охра тут живет! — А шампунь-то у тебя есть? Не вставай, сам посмотрю. И кстати... Он подошел ближе к кровати, наклонился над Ванькой. Слава был прав, невозможно не заболеть, если контактировать с больным, а держаться от него подальше здесь не выйдет. А это означало, что никто не станет рисковать и пытаться Фаллена отсюда забрать — в конце концов, Слава начал работу над лекарством, и у Охры появился шанс. А заразного Ваню не станут переводить к остальным больным, по крайней мере, смысла в этом не было бы никакого. Значит, все что ему нужно — не принимать лекарство и просто оставаться как можно ближе. Ваня склонился еще ниже, было немного волнительно, умирать не хотелось, но... — Будем жить счастливо, — усмехнулся он, прижимаясь губами к Ванькиным, сухим и горячим. — И умрем в один день.