Уложил по спирали и улыбнулся

Ваня вздрогнул и резко сел, сообразив, что отрубился, пригревшись у горячего Ванькиного бока. Заморгал, стряхивая остатки сна, привычно уже пощупал его пульс, лоб, убедился, что все без изменений. Теперь, когда он дышал нормально, без жутких каких-то предсмертных хрипов, Ваня все время боялся пропустить, если он умрет. И вроде бы надежда появилась, но Ване было страшно, что она ложная. Конечно, он никому в этом не признавался, даже полудохлому Охре, но ему было ужасно страшно, что ничего не получится. Вчера вечером Славка пришел, замолотил кулаком в дверь. Судя по нетерпению в голосе, он там едва не подпрыгивал на месте. — Ванька, Ванька, открывай! Ваня выпустил руку Охры — вечер он убивал, сосредоточенно срезая с нее отросшие ногти и развлекая его и самого себя историями из детства – и потащился к двери. Открывать, конечно же, Ваня не собирался, но, кажется, Слава на это особо и не рассчитывал. — Мы были правы, лечит РБ, — затараторил он. Наверное, не терпелось вернуться в лабораторию, но все равно сам пришел рассказать о последних достижениях науки в своем лице. — Я притащил тут кое-что, нужно будет прокапать. Охра будет пока единственным подопытным, если есть какие-то побочные эффекты… Ну, сам понимаешь. — Да, хорошо, — согласился Ваня сразу. Если Слава пришел сюда, значит, Федоров уже в курсе. — У нас все равно нет времени проверять на ком-то еще. Несмотря на то, что Охра дышал сам, в себя он не приходил совсем. Стадия даже минимального бреда прошла давно, зрачки реагировали слабо, а пульс прощупывался с трудом. В тот момент Ваня бы чем угодно его напичкал, если бы оставался шанс, что это поможет. — Если все будет нормально, пообещай, что тоже будешь принимать это, — серьезно произнес Слава. Ваня пожал плечами — чувствовал он себя нормально. — Конечно. Как только Охра очнется. — Это не твоя вина. Ты не обязан. — Да дело не в вине, — отмахнулся он. Ваня никогда и не считал себя виноватым в том, что его пришлось защищать. Разве он просил убивать его друзей, разрушать его жизнь, тащить себя хрен знает куда, чтобы там использовать против Охры? Разве он просил Охру привязываться к нему? Он даже не просил его спасти, Охра сам это сделал, по своей воле. По своей воле он оказался теперь здесь, на грани смерти. И Ваню тоже никто не загонял в его комнату силой. Очень равноправные у них отношения, без всякого чувства вины. — А в чем тогда? — спросил Слава, будто бы сам не понимал. Может, хотел, чтобы Ваня сам сказал, произнес это вслух, но он промолчал. Теперь-то уж что. Оказалось, что проснулся Ваня от стука в дверь. Слабого совсем, почти неслышного. Когда он повторился, Ваня бросил взгляд на часы, все равно ничего не увидел без очков, но и так понял, что сейчас ночь. Было очень темно, и на поиски очков ушло много времени. Он надеялся, что гость отвалит, раз ему до сих пор никто не открыл, но кто-то с настойчивостью продолжал скрестись к ним. — Ну кто там еще? – хрипло буркнул он, подойдя к двери. Голос в ответ донесся совсем тихо, и Ваня подавил желание открыть, чтобы расслышать нормально. — Это Аня… Фаллен, это ты? Он устало закатил глаза. Аня, которая таскалась за Рудбоем, дочка Натальи. У нее было полно шансов поселиться под дверью комнаты раньше, но пришла она только сейчас. И выбрала ведь момент, когда так хорошо спалось! Зачем-то он включил в прихожей свет, хотя не собирался долго с ней болтать. — Чего тебе? Это зона, свободная от здоровых людей. Вали отсюда. — Я хотела узнать, как там Иван Игоревич? – робко спросила Аня, не обращая внимания на грубость. — Да как обычно. Дрыхнет. — Ваня бросил взгляд в сторону кровати и внезапно перестал злиться. Вроде бы все налаживалось? После первой же капельницы у Охры спала температура, после второй выровнялось дыхание и исчезли хрипы. Слухи об этом моментально облетели Башню, за сегодняшний день Ваню так заебало паломничество посетителей к дверям, что он готов был рычать на каждого, кто приходил, но ведь их можно было понять. Появилась надежда на то, что выживет не только Охра. Что они все победят болезнь. Но пока лекарство больше никому не давали. — Ему лучше, я думаю. — Ты, наверное, очень его любишь, — вдруг сказала она, и Ваня раздраженно поморщился. Ну наверное, раз торчит здесь который день, что за вопросы у всех? Нельзя как-то поделикатнее? — Ага, обожаю. Возвращайся к себе, а? Давай не будем орать через дверь, чтоб не будить Ивана Игоревича. — Я тоже думала, что люблю, но когда мне сказали, что к нему нельзя, я послушалась, — за дверью зашмыгали носом, — я не сделала того, что сделал ты. — Ну, это значит, что у тебя с головой все нормально. Иди спи, он поправится. — Про маму тоже так говорили. Меня не пускали к ней, и это Иван Игоревич вызвался за ней присмотреть, а не я. От меня не было никакого толку! Анин голос задрожал, но она то ли сдержалась, то ли заплакала беззвучно, и за дверью повисла тишина. Ваня хотел было плюнуть и уйти в теплую постель к Ваньке, но почему-то показалось неправильным бросать девчонку без ответа одну в темноте, и он постарался наскрести в душе хоть немного сочувствия. — Слушай, я понимаю твои душевные страдания, но Слава и Ваня уже достаточно жрут мне мозги, можно я не буду психотерапевтом для всей Башни? — Кажется, ему не очень давалась поддержка. Ваня вздохнул, мысленно подбирая слова помягче, но вдруг сообразил, что стало слишком уж тихо. — Эй, девчонка, ты тут? Аня? Помедлив несколько мгновений, он решительно распахнул дверь. Она могла уйти, обидевшись, — вообще это первое, о чем Ваня должен был подумать, но какое-то смутное нехорошее предчувствие заставило выглянуть в темный коридор. Аня лежала на полу без сознания, закатанные рукава открывали расчесанные руки, до локтей покрытые темными пятнами. От нее шел такой жар, что не нужно было даже дотрагиваться. Блядь. Ваня решительно закрыл дверь и прислонился к ней лбом. Простоял так почти минуту, потом попятился, обернулся к Охре, как будто тот ему что-то сказал. — А я-то что сделаю? — возмутился Ваня в ответ на тишину. — Кто-нибудь ее найдет… завтра утром. Охра не реагировал. У него даже ресницы не дрожали во сне. — Нет, ты серьезно? А если я выйду, ты уверен, что мне позволят вернуться? Хочешь от меня избавиться? — Очень легко было представить, как Рудбой расстроится, если Аня не выживет. Расстраивать нельзя, он и так вон какой жизнью обиженный. Ване захотелось его придушить, чтобы не мучался ни он, ни сам Ваня. — Ладно! Я что-нибудь придумаю. Вернулся в надежде, что Аня пришла в себя и уползла, но она даже позы не поменяла. Ваня осторожно взял ее на руки, мимоходом удивляясь, как она вообще дошла сюда с такой температурой, и перенес на кровать к Охре. Помочь ей он не мог, лекарство выделялось строго дозированно, жаропонижающее давно закончилось, а Охре пока не нужно было новое. Ничего не поделаешь, придется просить помощи у кого-то еще. Ваня вышел с такой осторожностью, будто ждал караулящих его бойцов за каждым углом. Вряд ли ему запретят вернуться на самом деле, а вот навешать пиздюлей за то, что потенциально зараженный шляется по коридорам, вполне могут — и будут правы. В тишине лифт загрохотал как-то особенно громко, и Ваня непроизвольно передернул плечами. Не убьют же его, в самом деле? А девочке нужна помощь, хоть здравый смысл и говорил Ване, что нужно было оставить ее в коридоре и не лезть в это. Где искать Славу, Ваня не представлял. Он как-то не удосужился спросить, где его разместили, хотя можно было предположить, что он и ночует в лаборатории. Но бегать по всей Башне в его положении было не лучшей идеей. Оставалось надеяться, что он верно помнит номер этажа и дорогу. А еще что Федоров не спит в это время. Ване повезло: из-за предполагаемой двери начальского кабинета пробивался свет. Он не стал утруждать себя стуком и, запоздало подумав, что ему здесь вряд ли будут рады, уставился в дуло направленного на него пистолета. — Не подходи, — очень четко произнес Порчи. «Профессионально среагировал», — мрачно подумал Ваня, замирая на пороге. Федоров, замученный и еще больше посеревший, начал подниматься с кресла. — Ваня что… — начал он было упавшим голосом, но сам себя оборвал. — Нормально он, живой. У меня там ваша… Аня. — Аня? — Девчонка. — Ваня переступил с ноги на ногу. Порчи не собирался опускать оружие, и не оставалось сомнений, что он не промахнется, если выстрелит. А вот в крепости его нервов кое-какие сомнения были. — И что? – растерянно спросил Федоров. — Она больна, — начал злиться Ваня. — Очень хотела быть похожа на своего героя, видимо. У нее температура, она без сознания. Может, отправите кого-нибудь ее забрать? Я не нанимался тут за двоими ходить. Ваня нетерпеливо перевел взгляд с одного на второго и обратно, но они только растерянно молчали. — Блядь, да она отъедет к утру, хотя бы лекарство дайте! Федоров отрывисто кивнул, стряхнул с себя усталость. Сказал что-то на викари, Ваня уловил только знакомое имя «Ира» и попятился, чтобы пропустить Порчи, который, видимо, отправился поднимать женщину, чтобы та забрала Аню в изолятор. Потом обернулся к Федорову, который так и не двинулся с места. Они смотрели друг на друга так долго, что Ваня буквально чувствовал, как сейчас решается его судьба. Моментально пожалел, что вышел — ему не позволят вернуться, запрут вместе с остальными, даже если он не болен, или в лаборатории под Славкиным чутким контролем. Далась ему эта Анька… Но что, если Охра огорчится? Очнется, а здесь ни Натальи, ни Анечки. Ни десятка других дорогих ему людей. Внутренний Рудбой напомнил, что нужно совершать добрые поступки, это обязательно вернется добром. Внутренний Слава ехидно добавил, что еще одна подопытная для экспериментального лекарства не будет лишней. Так что будь что будет, не драться же теперь с Федоровым… — Спасибо, что сказал, — устало произнес тот, ладонью стирая с лица остатки сонливости. — Возвращайся обратно к Ваньке, пока Карелин тебя не увидел. Ваня криво улыбнулся ему, кивнул и пошел дожидаться лифта. *** — Твоих рук дело, а? — Чего? — очень притворно удивился Слава. Ваня сидел на полу, прислонившись спиной к двери, которая их разделяла, но все равно обернулся, будто мог увидеть его через плечо. Может, ему просто казалось, что так будет лучше слышно. — Вот эта ерунда в коридоре. — Почему сразу ерунда? По-моему, очень трогательно. Не, я тут ни при чем. Это от местных. Ваня хмыкнул. Ощущения были странными, но не мог же он признаться, что почувствовал, когда увидел это. Прошлым вечером он выходил, чтобы забрать ужин и лекарство, распахнул дверь и замер на пороге, испугавшись, что у него тоже бред начался. Пол напротив комнаты был усыпан белыми и желтыми цветами и почему-то игрушками — видимо, украшали чем могли. На стене плакат, нарисованный, очевидно, детской рукой, изображающий каких-то счастливых людей, держащихся за руки, по верху очень красивым почерком крупно написано: «Ванечки, живите!», а вокруг плаката много-много листков поменьше — Ваня быстро пробежал глазами: пожелания выздоровления, благодарности, даже стихи какие-то. Все подписаны разными именами, знакомыми и не очень. К стандартному ужину прилагались еще теплые пончики и мед с запиской, которую Ваня читать просто побоялся — в носу защипало, и он заморгал часто-часто. Хотел вслух спросить, что это за херня, но не смог выдавить из себя ни слова. Немного приятно было и незнакомо, не привык к такому. От стойкого цветочного запаха голова закружилась, он еще долго потом его чувствовал. Всю свою оранжерею, наверное, ощипали. Ваня забрал ужин, лекарство и поскорее закрылся в комнате. — Охра уже сколько болеет? Когда его оставить хотели, никто не почесался даже, а теперь, как выздоровление забрезжило, так цветами осыпали? – скептически пробурчал он, но Слава не купился. — Это ж не только для него. Скажи, что тебе неприятно! Все уже знают, кто тему с лекарством придумал, все знают, как ты за Охрой ухаживаешь, и я тебя уверяю, кто Аню спас, Федоров уже тоже по всей Башне разнес. Тебя обожают! Кто бы мог подумать, да? — Всегда мечтал. — Ваня задумчиво почесал запястье. — Как там Аня? — Все запущено, конечно, но не так, как у этого твоего, так что поправится, я думаю. Лихорадит еще, но хуже не становится. — Все, лекарство в массовое производство? — Ну, тестовых испытаний недостаточно, но люди мрут, так что ждать некогда. Будем раздавать. Ты как себя чувствуешь? — Прекрасно. — Ваня прислушался к ощущениям и сквозь зубы выругался — да что ж так чешется-то? Закатал рукав и замер — красное раздражение покрыло все предплечье. Заторможенно почесал, но легче не стало. Ну вот и все. — Нормально, Слав. Задолбался только взаперти сидеть. Пострелять бы. «Напоследок», — мысленно добавил он, но вслух говорить этого не стал. — Скоро, Ванечка, — мечтательно протянул тот. — Скоро уже. Когда Слава ушел, Ваня медленно добрел до постели, опустился на нее и задумчиво посмотрел на Охру. Ему было уже значительно лучше, но он так и не пришел в себя, даже ненадолго. Несмотря на то что Ваня был готов, ему все равно вдруг стало не по себе. Конечно, он не хотел умирать, и можно было попросить лекарство и для себя — уже наигрался, да и смысла не было больше давить на Славу, он уже сделал то, что от него требовалось. Дело только за Охрой, поправится или нет. Пожалуй, Ваня так и сделает вечером, уж у него-то есть все шансы выжить. Только что он будет делать, если Охра не поправится, несмотря на все его усилия? Ваня протянул дрожащую почему-то руку и погладил его по волосам. — Ты бы это… пошевеливался там, а? — попросил он. К вечеру поднялась температура. Как-то внезапно и сильно накатила слабость. Ваня слышал, как негромко стучат в дверь, возвещая о том, что принесли ужин, но не нашел в себе сил встать с кровати, так и пролежал, прижимаясь лбом к Ванькиному плечу, пока стук не прекратился. Его мутило, даже думать не хотелось о еде, но на грани сознания держала мысль, что Ваньке еще нужно лекарство. Совсем забыл, что хотел попросить для себя, бросало то в жар, то в холод, ужасно чесались руки и шея, кажется, в кровь разодрал, счет времени совсем потерял, дышать стало сложно. На страх сил не осталось, только вялое удивление, как все быстро произошло, не успел среагировать. Недаром так долго держался, чтобы в обмен на это так скоро выгореть. Нужно было встать, и Ваня долго собирался с духом, чтобы просто открыть глаза, а когда ему это удалось, он вдруг понял, что Охра смотрит на него. Он лежал так же тихо, только голову повернул в Ванину сторону и смотрел без всякого выражения, потом прикрыл глаза и открыл снова через несколько долгих секунд. — Ванечка? — почти беззвучно позвал Охра, по движению губ угадать можно было. — Смотри-ка, живой, — с усилием улыбнулся тот. — А как исполнял. Охра снова медленно моргнул и, больше не тратя сил на длинные слова, коротко выдохнул: — Воды. Ваня с трудом поднялся на локте, спустил ноги с кровати. Комната тут же закружилась перед глазами. Кожа горела, даже прикасаться к ней было больно. Он пошарил руками по постели в поисках очков, но только сбил их на пол, решил, что воду найдет и без них, неловко поднялся. Очень медленно обошел кровать — графин с водой стоял на столике с Ванькиной стороны. Это были очень долгие несколько метров, но Ваня преодолел их благодаря одной только мысли: он очнулся, он будет жить, Охра живой! Графин оказался неподъемно тяжелым, Ваня улыбнулся этой мысли — она показалась забавной, а потом графин выскользнул из его рук и разбился. Огорчиться Ваня не успел — комната качнулась, все вокруг затопило багровой дымкой и жаром, затем стало холодно и очень темно. Проснулся неожиданно, как в ледяную воду упал, подскочил на кровати, испуганно оглядываясь. Грудь все еще сдавливало и надышаться было сложно, без очков не видно ни хрена — комната какая-то чужая, незнакомая. Светло-серые обои, не очень плотные шторы, очертания мебели — компьютерный стол, кресло, шкаф и какое-то растение в большой напольной кадке. — Охра! — позвал он зачем-то, поняв, что в комнате один. Ваня испугался, что, пока он дрых, тот успел умереть. Паника захлестнуть не успела, хотя Ваня уже чувствовал, как горло перехватило, не давая дышать, но почти сразу раздался встревоженный голос: — Вань? Ты чего? Эй, тебе что, кошмар приснился? Рудбой присел на край кровати, протянул к нему руки, и Ваня доверчиво прижался к его плечу. Было неудобно, но сильнее хотелось чувствовать его рядом, живого и здорового, удивленного, пахнущего сигаретным дымом и немного замерзшего — наверное, с балкона на голос прибежал. — Да. Мне… Мне приснилось, что мы людей убивали. Много людей, а потом мы заболели и… — забормотал Ваня растерянно, с удивлением осознавая, как четко все помнит, как пережитое отчаяние не стирается, как положено ночному кошмару поутру, а сворачивается внутри, как спираль. — Я тебя все время ждал, а ты не приходил. Но я не знал, кто ты! — Ванечка, — мягко усмехнулся Рудбой, поцеловал в макушку успокаивающе, но, несмотря на его близость, легче не становилось, и Ваня вцепился в него ледяными пальцами, боясь, что он исчезнет и снова оставит совсем одного. — Вань, я умру за тебя, — вырвалось у него непроизвольно. — Эй, — Рудбой перестал улыбаться, обнял покрепче. Он говорил тихо и мягко, Ваня в его голосе растворялся, изо всех сил держась за мысль, что это реальность, что теперь-то все по-настоящему. — Никто не умрет, ладно? Все будет хорошо, это просто сон, и он закончился. Никто не умрет, мы будем жить долго-долго и счастливо-счастливо. Погладил Ваню по сцепленным пальцам и осторожно отстранился, заставляя посмотреть на себя. Его лицо немного расплывалось перед глазами то ли из-за зрения, то ли из-за собирающейся в них влаги, но Ваня видел, что это он, Охра, наконец-то рядом. — Впечатлительный мой, никогда больше не запивай кетопрофен кока-колой. В голове будто что-то взорвалось, и Ваня проснулся окончательно, дернулся, запутавшись в одеяле, но крепкие руки тут же поймали его и уложили на место. — Охра! — зарычал Ваня раздраженно, сразу узнавая склонившееся над ним лицо. Ему казалось, будто кожа горела и нужно было непременно выбраться из душной постели, но тот держал крепко, вжимая в мягкий матрас. — Я здесь, — успокаивающе проговорил тот и крикнул куда-то в сторону: — Саш! Я здесь, Вань, лежи, все хорошо, лежи, пожалуйста. Саша! Ваня продолжал сопротивляться и задергался еще сильнее, увидев появившегося в дверях Ванькиной комнаты Ресторатора. — Блядь, — ругнулся тот, куда-то исчез и появился снова со стеклянным шприцем в руках. Ваню охватила паника, но Охра и одеяло точно были в сговоре и не собирались отпускать его. — Саш, ну чего он? — Думаешь, с тобой легче было? — огрызнулся Ресторатор, набирая в шприц какой-то раствор. — Три раза тебя в коридоре ловил. — Где платок?! — перебил Ваня, цепляясь за озадаченного Охру, чтобы привлечь его внимание. — Какой платок? — растерялся тот. — Мой твой платок! Где он?! — Так ты же его… Мы его потеряли. — Верни! — Чувство утраты было ужасным, в голове билась только одна мысль о том, что он потерял и ни за что не сможет вернуть обратно то, что было дороже всего. Ваня снова попытался скатиться с кровати, но растерянность не мешала Охре его поймать. — Но… — Верни его! — Тихо-тихо, ложись. — Саша придавил с другой стороны и ловко воткнул в него иглу. Ваня обиженно всхлипнул, чувствуя, как наваливается усталость. Откуда-то появилась умная и чужая мысль, что приступ вытянул из него много энергии, необязательно было колоть успокоительное, и он и так сейчас потеряет сознание, ничего не добившись. — Охра! — с отчаяньем позвал он, чувствуя, как разжимаются пальцы и он выпускает его из рук. — Прости. — Что такое кока-кола? — жалобно спросил Ваня и выключился. Он не знал, какое из тысяч пробуждений было настоящим, запутался уже в одних и тех же ощущениях, страхе, что снова упадет в обжигающую то жаром, то холодом темноту. Ваня ощущал себя горстью пепла, которую ветер то разбрасывает в разные стороны, то снова собирает в одну неаккуратную кучу. Он уже забыл, что раньше был человеком, и хотел только, чтобы ветер наконец утих и оставил его в покое. И когда его перестало швырять из одной яркой галлюцинации в другую, Ваня сперва даже не поверил, что это происходит на самом деле. От слабости он не смог сразу открыть глаза, почувствовал только, как ему заботливо поправили одеяло. Захотелось прикосновения, живого и теплого. Ваня не помнил, чтобы был так слаб хоть в одном своем сне. Привычно позвал: — Ты здесь? Губы еле шевелились, во рту было очень сухо, а голос прозвучал скрипуче, оцарапал горло и сошел на нет к концу такой бесконечно длинной сложной фразы. — А где ж мне еще быть? Ну ты и напугал. Скотина. Ваня заставил себя открыть глаза. Тяжелые веки едва поддались, но это слабо помогло — если бы он не знал Славку так хорошо, ни за что бы не опознал его в расплывчатом силуэте, застывшем рядом с постелью. В его интонациях было столько обиды, что Ваня сразу понял, что это не сон. Возможно, об этом еще намекало его плачевное состояние — даже рукой пошевелить было сложно, а о том, чтобы приподнять голову над подушкой, и думать было больно. — Курить хочу, — признался Ваня. Слава издал истерический смешок. — Ну сейчас. Лежи, отдыхай. Воды хочешь? — Да. Где Охра? — Четвертый раз спрашиваешь. Четвертый раз отвечаю: уехал. Ваня! — Слава взмахнул руками в приступе несерьезного раздражения. Видно, намучался, устал, а Ваня снова с тем же вопросом, которым заебал и самого себя, и всех вокруг, о чем даже не помнил. — Ты не представляешь, как я зол. Я знаю, что тебе сейчас не до упреков, но твою мать! У меня прядь седая появилась, вот смотри! Сейчас, погоди, я найду твои очки, и ты посмотришь, целая седая прядь! — Куда? Ваня вяло следил взглядом за мельтешащим пятном Славкиного силуэта, стараясь сконцентрироваться на его словах, но все, что было сказано после важного, уже не имело никакой ценности. Слава помог ему приподняться, чтобы сделать глоток воды, уложил обратно, остановился, взъерошил волосы на затылке, шумно вздохнул, поняв, что отвлечь Ванино внимание не получится. Быстро сдался, решив, наверное, что проще рассказать сразу. — Понятия не имею. Мирон рвал и метал просто, Охра только оклемался и тут же слинял. Дня три уже нет. Он Илью с собой взял. Еле стоял на ногах, когда… — Ясно. — Слушая его, Ваня прикрыл глаза, так было проще воспринимать информацию, проще скрыть, как ему не все равно, как надоело слышать, что Охра снова куда-то делся. Попытался отвлечься занятной мыслью, что Славка с каких-то пор Федорова по имени зовет, но плохо получилось. Хотел спросить, но решил, что пока информация не стоит того, чтобы тратить на это силы. Он надеялся, что Слава отстанет и даст ему еще немного поспать, но тот, помявшись, добавил, будто в утешение: — Он от тебя не отходил почти. Я правда не знаю, куда он делся. Ваня болезненно поморщился в ответ, отвернулся и уперся взглядом в знакомый оружейный шкаф. Его оставили в комнате Охры, а может, тот сам попросил, чтобы проще было присматривать, сам-то, наверное, едва ползал. — Когда мы можем уехать? — спросил он. Грудь болезненно сдавило, когда он услышал Славкин облегченный вздох. — Ты еле живой, Вань. Как только на ноги встанешь, сразу на педаль давим. *** Серый рассвет еще только занимался, а Ваня уже закончил собирать свои немногочисленные пожитки, которые уместились в один рюкзак. Оглядел напоследок комнату, как будто мог что-то забыть. К нему в последнее время, как на поправку пошел, народ толпами приходил. Все приносили какие-то подарки, в основном вкусные, Слава пытался сдерживать поток посетителей, но, так как подарки перепадали и ему, сдался и оставил Ваню на растерзание. Приходила Анечка, долго рыдала, обнимая его за шею. Ваня смущенно гладил ее по плечу, надеясь, что глупое чувство ответственности за спасенную девочку когда-нибудь пройдет. Один раз зашел Федоров, притащил единственный подарок, который Ваня по-настоящему оценил, — редкую энергетическую винтовку. — Спасибо тебе. За Ваньку и вообще, — сказал Федоров. Он сел в кресло, не очень удобно расположенное по отношению к кровати, но, видимо, это было «его» кресло. Развернулся боком, чтобы видеть Ваню. — Ты бы дождался его, по-моему, вам нужно поговорить. — Для этого он должен быть здесь, — ответил Ваня, стараясь не раздражаться. — У него была возможность дождаться, пока я поправлюсь. — Не стану говорить, что Ванька не создаст проблем и позаботится о тебе, мы оба знаем, что это не про него. Но мне показалось, вас обоих гнетут неразрешенные вопросы. — Не дожидаясь ответа, Федоров сменил тему: — Мы со Славой много разговаривали, но мне не удалось убедить его остаться. Он хочет найти Женю. Переубеди его. — Зачем? Я тоже этого хочу. — Ваня внимательно наблюдал за реакцией Федорова на эти слова, но того они не обеспокоили. Нельзя было даже сказать, что он держит лицо — наоборот, Мирон позволил себе тень снисходительной улыбки, которая тут же исчезла. — Не стоит, — коротко сказал он и добавил на прощание: – Вы всегда можете вернуться сюда, помните об этом. Вам будут рады. — Вряд ли, — пробормотал Ваня, когда за Федоровым уже закрылась дверь. Хоть Славка и не был большим любителем ранних подъемов, но даже он должен был уже собраться. Напоследок Ваня зачем-то провел рукой по ровно застеленному покрывалу, будто запоминая и забирая с собой это ощущение, а затем забросил рюкзак на плечо и пошел к двери. Услышал за ней какое-то копошение, глаза закатил. Договорились же со Славой внизу встретиться, неужели он думал, что Ваня проспит? Он протянул руку к двери как раз в тот момент, когда ее распахнули, да так и остался стоять в нелепой позе, увидев Охру на пороге. Тот тоже замер, не ожидая, что его будут встречать. На нем был тот же плащ, что и в первую их встречу, мокрый от дождя, а на лице маска, новая уже, незнакомая — еще один монстр. — Привет, — растерянно произнес Охра, и это очень резануло слух, потому что он всегда говорил Ване «здравствуй». — Привет, — Ваня поморщился и отступил с дороги первый, потому что Охра явно не собирался его пропускать. — Я надеялся успеть до твоего ухода. — Он прошел как ни в чем не бывало, бросил на пол мокрую сумку и впервые на Ваниной памяти — от удивления он даже засмотрелся — сбросил с головы капюшон, снял маску, осторожно положил на стол, пригладил светлые волосы и обернулся, словно ожидал ответа. Ваня промолчал, мысленно отмечая, что от болезни Охра еще не отошел, похудел за это время сильно. Внутри все мелко дрожало то ли от волнения, то ли от предвкушения. Он напомнил себе, что уходит, но все равно остался смотреть, как Охра, не дождавшись никакого комментария, присел на корточки и полез в сумку. Достал оттуда что-то, поднялся и протянул находку Ване. — Это еще зачем? — опешил тот, но рука сама протянулась помимо его воли, принимая знакомый черный платок, пальцы сжались на ткани, как будто вернули свое. — Ты просил вернуть. — Я? — Да, в бреду. Я знаю, что ты не очень соображал, но… — Охра коротко пожал плечами, как бы говоря: «Но вот, я это сделал». Ваня кивнул. Он не знал, что на это сказать: то ли поблагодарить, то ли обратно в лицо швырнуть; ни тело, ни голос толком не слушались, только пальцы все еще сжимали ткань, не собираясь отпускать. Из-за Ваниного молчания Охра заметно нервничал. Забавно и отчего-то больно было на него смотреть. Знакомое рудбоевское лицо и четкие движения Охры, его острый взгляд, странная манера говорить. Теперь яснее становилось, что он контролирует каждый произнесенный звук, чтобы не скатиться обратно в свою так и не изжитую детскую картавость. Что в рот тащил все вещества, изменяющие сознание, только чтобы координацию движений поменять, речь, даже ход мыслей. Что все нелепое и несуразное, что Рудбой творил — это четкий план, и каждый ход был продуман, чтобы остаться неузнанным. Чтобы Ваня его не узнал. Но это тот же Рудбой, которого любят больше, чем Охру, но боятся не меньше. Тот же бестолковый Рудбой. — И вот еще. — Снова не дождавшись от Вани ответа, он совсем сник, достал из кармана ключ, протянул Ване. Тот снова послушно принял, ничего не понимая. Несмотря на то, что теперь на нем болтался незнакомый странный брелок, этот ключ он узнал — от мотоцикла. — Я слышал, вы с Карелиным уезжаете. Забери, он вроде бы тебе нравился. В Ваниной жизни редко случались моменты, когда он не мог найти слов, но сегодня с ним происходило что-то невероятное, он снова промолчал. Посмотрел на Охру почти с отчаяньем. Нужно было сказать хоть что-нибудь — что подарки ему такие не нужны, что нехрен выпроваживать его, Федоров вон вообще остаться предлагал в отличие от, что Охра ему вообще-то тоже нравился, что ж Ване теперь — и его с собой тащить? Но все слова вставали поперек горла. Ваня с трудом сглотнул, стараясь сосредоточить внимание хоть на чем-то, кроме лица Охры. Взгляд зацепился за брелок в руке — нанизанные на леску клыки, довольно много, приличное ожерелье можно было сделать. — Что это? — охрипшим от невыносимого молчания голосом спросил Ваня, осторожно трогая их кончиками пальцев. — Зубы? — Зубы кавли. Встретили стаю по дороге. — О. На память? — Смешно было представлять, как Охра выдергивает клыки у убитых зверей и методично ковыряет в них дырки. Так вот почему он так задержался, придурок. — По-моему, классное было свидание, — улыбнулся Охра, и Ваня подумал, что наконец-то узнал, какая улыбка там пряталась всегда за маской. Охра вдруг стал серьезным, видимо, не мог больше терпеть гнет этих неразрешенных вопросов, которые не давали им обоим покоя. — Слушай… Ты уже сделал для меня больше, чем я вообще заслуживаю, и я вряд ли смогу когда-то тебе отплатить. Мне очень жаль, что все это произошло по моей вине. Если бы я мог все исправить, я бы сделал это, не задумываясь. Мне очень дорого твое… отношение, и, может, тебе не понравилось то, что ты увидел под маской, и я не прошу тебя забыть все, что случилось, но если бы ты дал нам шанс начать, ну… заново? Когда-нибудь. «Только не молчи», — строго сказал себе Ваня. Состояние было какое-то полуобморочное, как будто не долечился еще и вот-вот снова сляжет. Видимо, и Рудбоя иногда подводило его красноречие, потому что он тоже мучительно замолчал, настороженно глядя на Ваню, и вдруг как будто решился сделать первый шаг к этому «с чистого листа». Протянул руку и представился с косой усмешечкой: — Иван. Вот так: не Охра, не Рудбой, в самом деле все заново, с нуля. Но Ваня не мог забыть ни плохое, ни хорошее — не так быстро. — Фаллен, — ответил он, пожимая руку в ответ. Просто не мог отказать себе в удовольствии понаблюдать, как в Ванькиных глазах появляется тревога и сожаление. Как разжимаются пальцы, выскальзывая из некрепкого рукопожатия. Сам ведь заново хотел? Нет, Ваня мог бы сказать ему, что он ничего не забудет, а значит, и заново не получится. Что он еще не слышал слов раскаяния за обман. И еще что на всей планете нет человека, которого он был бы рад видеть под маской Охры больше, чем Рудбоя. Но это было очень много слов, а Слава там внизу, наверное, уже заждался. Ну, без Вани не уедет, так? Поэтому он сжал крепче ладонь, не отпуская, и потянул ближе к себе. Вкрадчиво спросил: — Куда ты собрался, Иван? Ванька усмехнулся, недоверчиво и нежно, но коснуться пока не осмелился. — Никуда. Больше никуда.