Аксиома параллельности

х х х

В войне вообще не выигрывают, Чарли. Все только и делают, что проигрывают, и кто проиграет последним, просит мира. — Рэй Брэдбери, «Вино из одуванчиков»

Река протекала сквозь долину, безучастная ко всему, что в ней происходит. Вода огибала валуны темного гранита, вбирала в себя кровь, и некогда прозрачная — сейчас стала бурой. Грязной. Словно сточная канава огромного города из прошлого, которое в этом мире предпочли забыть. Вода была свидетелем бессмертной битвы, и к тому же — её невольным участником. Кажется, клан Шидэ старался утопить в ней весь клан Увэнь. Человек Бессмертных тридцать на сорок, плюс-минус. Они барахтаются там уже несколько суток подряд. Никак не могут свести старые счеты, и почему-то им важно заставлять друг друга захлебываться. Топятся на пару часов, всплывают, оживают и начинают заново. Это, в принципе, всё, что нужно знать об этой войне. Если кто-то и дрался здесь за идею, таких было в меньшинстве. На деле — все выплескивали вековую злобу друг на друга, либо же просто развлекались, уже давно лишенные хоть каких-то человеческих черт и чувств. В реку сбрасываются раздробленные тела и просто куски мяса. В первом случае, чтобы регенерация замедлилась и принесла кучу проблем хозяину тела, во втором случае — как сброс «отходов». У многих бессмертных на месте отрезанных частей тела постепенно вырастали новые, а весь этот смрад плоти вокруг нужно было куда-то деть. Течение реки до момента долины — здорово и чисто, а после неё воды словно заражены хворью. Так думают местные*. Обычные смертные, которые не видят ни битвы, ни бессмертных. Только иногда по ночам им кажется, что над рекой вспыхивают огненные шары, да тут же гаснут. Шаманы и веды селений придумали легенду: в реке поселилась злобная, громадная змея Нанг, и это она изрыгает по ночам пламя, охраняя вход в ад. Ну, почти что: талисманы князя Тьмы и Лань Ванцзи иногда дают сбой, когда их хозяева устают, и вот такой побочный эффект получается. У купола над долиной появляются прорехи по всему периметру, а смертные вокруг на пару минут «вспоминают», что вообще-то у них рядом есть такое местечко. Главное, чтобы желания прогуляться не появлялось. Вэй Усянь скидывает обувку, стягивает с себя грязное ханьфу. Он ушел как можно дальше, ближе к барьерам, чтобы проверить их, и если, нужно, подлатать талисманы. А в итоге смотрел лишь на реку. Лань Ванцзи находит его в тот момент, когда пальцы отныне-Владыки-Тьмы (очередное шутливое прозвище, которое он заслужил от бессмертных) берутся за тесемки нательного белья. — Вэй Ин. Тот коротко оборачивается. Лань Чжань выглядит не лучше — белый цвет самый непрактичный выбор для той бойни, что они затеяли. Вэй Ин раздумывает снимать бельё, и подходит к кромке воды. Холодно. Он не даёт себе это почувствовать. Пока что. Постепенно, он уходит всё глубже, останавливаясь, когда вода достигает колен. Вэй Ин складывает ладони в молитвенном жесте, склонив голову и закрыв глаза. Лань Ванцзи хочет узнать, о чем тот думает, но не смеет спросить. Просто оставляет свою одежду подле ханьфу Вэй Усяня и входит в грязную воду следом. Тонкая ткань нательного белья намокает тут же, липнет к бедрам. Грязь липнет так же. Вэй Усянь поворачивает к нему голову, все ещё держа пальцы сцепленными, устало улыбается, решив пояснить: — Прошу у реки прощение за то, что мы её оскверняем. Хочу очистить. Можно поставить тут барьер, да? Чтобы в деревнях вода чистой была… она ведь и в колодцах у них уже…не прозрачная. Мы напитали эти земли кровью по самые недра. А она всё никак не закончится. Вэй Ин не смотрит в глаза своего мужа. Вода оставляет на коже Лань Ванцзи потеки, подернутые ржавчиной крови. Вэй Ин задерживается взглядом на клейме, которое Лань Чжань никогда не думал прятать. Как и остальные свои шрамы. Вэй Ин улыбается снова, чуть теплее: — Твоя кожа… как белая яшма, Лань Чжань. Я тебе говорил? — Много раз. Вэй Ин кивает и отворачивается. Они синхронно опускаются на колени в ледяной воде, та теперь достает им по пояс. Руки сцеплены в замок, головы преклонены, а глаза закрыты. Галька больно впивается в колени, и оба позволяют себе чувствовать это. Вода поступает с ними так же, как и с валунами, вбитыми в её течение столбами и непрошенными гостями: огибает и несётся бурлящим потоком дальше. Ей не нужно их раскаяние, и даже если эта битва действительно будет вечной, река никуда не денется, пока её мир будет существовать. х х х Шатер генерала выглядел точно таким же образом, как и любой другой, только вот внутри был в три раза больше, чем снаружи. Бадья с горячей водой наполнилась ароматом целебной гвоздики, как только Хань Фэй щелкнул пальцами. Тратить силы на мелочи, вроде чистки/мойки и прочего, не хотелось. Зато бессмертным хотелось чувствовать себя как можно более живыми. Фэй начинал думать, что они подсели на эту войну, как на призрачную возможность ощутить себя таковыми. И пока война длится — мир вокруг живёт, Диюй постепенно забирает себе всё больше территорий, но не поглощает души. Погода в тех местах становится стабильно прохладной и облачной, болезни отступают, животные возвращаются в леса. Ад и мир пытаются сжиться друг с другом, ведь первому вовсе не улыбается «мертвый носитель». Хань Фэй скидывает с себя верх ханьфу, кивает Сунь Укуну на ближайший пуф. Не то чтобы Королю Обезьян необходимо специальное приглашение хоть для чего-то. Он уже облюбовал кресло, развалившись в нём. То самое, в котором Хенг любит сидеть по ночам со свитками, когда приходит «проведать мужа». Хань Фэй едва заметно морщится, но никак это не комментирует. Он начинает издалека: — Проходя через… поле битвы… ты успел подметить лица бессмертных? Сунь Укун занят выворачиванием шеи: его интересуют все мелкие безделушки, амулеты, камни, подвески, свертки и книги, которым шатёр этот завален под завязку. Кажется, Хань Фэй обчистил одну из сокровищниц Верхнего Неба, или это его личное добро? А ведь утверждали, что всё, что нажили Хань Фэй и Ли Хенг — было сожжено пламенем Диюя. Король Обезьян молчит неприлично долго, сцепив пальцы в замок. Ему слишком нравится вылитая из золота статуэтка самого себя подле пузатого Будды. Именно этот добряк когда-то заточил его на пять столетий в кошмарном местечке у недр Земли… Сунь Укун наконец-то фокусируется на Хань Фэе, тот как раз медленно погружается в свой отвар: — М-м-м-м? Лица? Что толку от лиц, сяньшэн*? Ты планируешь тянуть время? Обговорил это со своим старым другом Тай-Суем? На Небе поговаривают, ты лишил его глаза. Бр-р-р. Король Обезьян замечает усмешку на губах генерала и коротко вскрикивает в знак поддержки чужого довольства. Такие звуки издают обезьяны, успешно проворачивая шалость. Бессмертный на этот вскрик морщится, не открыв глаз. Раны постепенно затягиваются, пара смещенных позвонков ближе к шее плавно входят в пазы — Хань Фэю тщетно пытались отрубить голову. Было бы тяжко. Он вдыхает пары горьких трав от воды и продолжает размеренно: — Лица, Сунь Укун, важны. На некоторых можно заметить удовольствие, у кого-то даже есть силы на ярость и гнев, это — от древних ран. Но… чаще всего на этих лицах либо скука, либо… надежда. Знаешь, на что надеется каждый второй бессмертный, решившись выйти на это поле? Король Обезьян не любит долгие речи, если не он их автор. Но сейчас он даже наслаждается происходящим. Когда в последний раз он вел осмысленный диалог с кем-то хотя бы приблизительно равным? Давненько. — Ты всегда был из тех, кто презирает надежду, Хань Фэ-эй. Какие там твои цитаты есть в старых писаниях… «Сердце умирает медленно, сбрасывая надежды, как листья»… — Не смей. В этот раз Хань Фэй открывает глаза, более того — пальцы сжимаются на бортиках медной бадьи, хоть лицо сохраняет спокойствие. Сунь Укун знает, что это не его слова, более того — знает, когда Ли Хенг говорил их. Он сделал это, чтобы совсем немного поддеть чужую рану, о которой знал слишком много. Генерал чуть расслабляется, снова прикрыв глаза. Вода остаётся теплой по его велению. — Большинство на этом поле будет безмерно радо действительно умереть. Они этого жаждут. Даже в Диюе муки имеют конец, Сунь Укун. Тебе не понять человеческой природы, которой ты лишен, но она такова… обязана быть конечной и бесконечной одновременно. Я не дам сделать из моего сына еще одного мессию. Что это будет? Все будут приходить к нему на поклон, чтобы он их убил? Другие будут охотиться на него и искать способ уничтожить? Это не лучший выход, чем то, что происходит сейчас. Я спас его не для того, чтобы он вечно жил востребованным убийцей и расхлебывал бессмертное дерьмо. — А для чего ты его спас, сяньшэн? Голос Короля Обезьян упал на пару октав, стал тише и вкрадчивее. Пока бессмертный говорил, он подбирался к нему все ближе, так что сейчас и вовсе уселся на край бадьи, со стороны ног. Хань Фэй чувствует его присутствие, но не показывает этого. В его мыслях маленький мальчик. В полной тьме Бамбуковой Тиши. Сунь Укун продолжает тем же тоном, касаясь гвоздичной воды, сначала легко, затем до мелких всплесков. Запах становится гуще, по мере того, как тело бессмертного восстанавливается. — Ты спас его, чтобы спасти себя… и Ли Хенга… от той дыры…которая всё не затягивалась…и дело даже не в Вэй Усяне… спас его из эгоистичных побуждений, втянув снова в живые миры из Тиши… если бы не это, то эликсир все ещё был бесполезной водичкой, сяньшэн… Вселенная играет с нами, у неё все продумано, ты знаешь. Если не сейчас, то позже, но ваш А-Бо доберется до него. И станет оружием против подобных тебе. Чтобы держать всех в узде. Твой сын придет ко мне. Ты знаешь, он придет за ответами, которые ты не можешь выговорить. Эликсиру осталось пару часов быть живым, в следующий раз свойства вернутся только через тысячу осеней твоего сына… следующий шанс только через тысячу лет! На последней фразе Сунь Укун бьет по воде с силой, шлепок выходит звонким, капли разлетаются под его веселое улюлюканье, словно король внезапно вспомнил, что должен вести себя как чокнутая шестиухая макака. Хань Фэй говорит лишь «возможно» и уходит с головой под воду. Когда бессмертный выныривает, Короля Обезьян в шатре уже нет. На столике у выхода стоит гранёный бутыль с прозрачной жидкостью. Статуэтка обезьяны подле Будды исчезла без следа. Прямое восхождение 14ч 29м 43с | Склонение -62‪° 40′ 46″, один из тысячи миллиардов миров Вселенной Когда Ван Ибо только появился в его жизни, Сяо Чжань относился к рассказам мальчишки скептически. Да, много совпадений со старым пророчеством, странные «носки» и выговор привычных слов. Но… оживающие игрушки? Место, где ночь может не прийти, если загадочный дада не прикажет? Тысячи и тысячи миров вокруг? Живые божества, которые так просто могут «заварить нам всем чай, он был такой гадкий, гэ»? «Как чай от бога всего раститель…растительнического может быть таким противным, ты бы попробовал!» «Тата и Дада никогда не умрут. Никогда-никогда. Представляешь? У меня был хомячок, он однажды как умер… но Тата всё исправил!» Сяо Чжань не представлял, но и не запрещал мальчишке в это верить. Они живут в мире, где постепенно оживают легенды, а вернее — всё самое худшее из них. Раньше он бы не поверил в драконов, а потом совершенно спокойно принял этот факт, увидев воочию. Потому что самое главное чудо, перевернувшее всё, произошло задолго до этого. Ван Ибо должен был умереть. Мальчишки не оживают после того, как падают со скал. Сяо Чжань сам видел это тело, он лично спустился за ним, нелепо пытался «исправить», кричал и молился, проклинал и выл. Он видел кровь, её слизывало море. Он видел страх, исказивший лицо Ибо, и тот так неестественно смотрелся на побледневшем лице. Страх и непонимание. Тихий хрип последнего выдоха. Ван Ибо было не больше десяти и он смастерил «летучего змея, гэ!». Чжань возвращался в их пещерку со съестным из деревни, солнце постепенно пряталось за горизонт. Это было отличным местом, чтобы местные не совали нос не в свои дела, ветер не задувал, дождь не мог достать, а огонь костра держался ночь напролёт. Молочная граница между синевой вод и небом была словно пенка. Чжань как раз думал об этом, хотел повести наутро и Ван Ибо в деревню, там продавали диковинку — сырный чай. Пенка была там точь-в-точь как эта густая полоса на небе сейчас. Ибо махал ему, затем начал отбегать назад. Назад и назад. Слишком далеко, чтобы понять крик Сяо Чжаня, улавливая лишь эхо. Слишком далеко, чтобы он успел. Слишком далеко. Ван Ибо был так увлечен своим змеем, ветер подхватил его пестрые крылья, унося выше и выше. Ибо не оборачивался, всё бежал и бежал. Чжань часто журил его за отсутствие меры и какого-то банального чувства самосохранения. Мальчишка не боялся залезть на самые высокие ветви, не морщился, если сбивал колени, гавкал в ответ на разъяренных псов. Только в темноте жался к Чжаню теснее, ведь только он мог помочь ему с ней совладать. Удивительным образом на Ван Ибо все быстро заживало, даже переломы, а он их получил немало. Чжань просто думал, что мальчишке повезло с генетикой и крепким телом. Но этого не могло быть достаточным для того, чтобы выжить, когда острый пик пронзил тебя насквозь. Острие торчало ровно на месте солнечного сплетения. С таким не живут. Ван Ибо бежал и бежал. Лицом к нему и спиной к утёсу. Что он кричал? Остановись? Осторожно? Прекрати? Нет? Ван Ибо?Чжань не помнил, как сбросил с себя сумку, как из рук покатилась локва — набрал по пути, сколько смог уместить, прижимая к себе. Он старался быть быстрее ветра, громче шума суровых волн. Ван Ибо взмахнул руками, отпуская змея, а сам стремительно исчез, падая и падая… Чтобы ожить на утро. — Чжань-гэ? Что случилось, Чжань-гэ? Я так плохо спал, гэ-э…у нас есть еда, да? Гэ надо поесть, такой бледный! Глаза краснючие, как у тех кроликов на базаре! Гэ? Ой, я вчера упал, кажется… Да? Упал? Тута болит, м-м. Хочу есть, гэ… Сяо Чжань так и не смог объяснить ему, почему начал плакать. На одежде были следы крови, даже на камнях еще сохранились бурые потёки, соленая вода не добралась до них. Но мальчишка был жив. Точно такой же, как и вчера, точно такой же, каким будет завтра. Чжань не знал, что это — чудо или проклятие? Быть может Ван Ибо вообще плод его воображения? Но нет. Другие люди тоже видели его. Ван Ибо выглядел самым обычным мальчишкой. Только он тот самый, кто свалился на него с Неба. Чжань стал внимательнее следить за всеми ранениями, что получал А-Бо. Однажды Сяо Чжань решил порезаться в тот же день, когда мальчишка поранился о сук. Чжань постарался, чтобы его рана была такой же глубокой. Порез Ибо прошел к вечеру, словно ничего и не было. Чжань баюкал свою руку больше месяца и у него остался шрам. Тогда-то все рассказы мальчишки стали правдой окончательно. И относился к ним Сяо Чжань весьма серьезно. Он знал, что Ван Ибо такой же, как и его Тата и Дада. Он никогда не умрет. И эта пропасть куда шире, чем тот факт, что они из разных миров. Чжань старался не обращать на это особое внимание мальчика, толком не в силах объяснить себе, почему. Одно он знал точно: если люди вокруг узнают этот секрет, то вряд ли их жизнь будет счастливой историей. Так что не стоит зацикливаться на этой детали. И вот сейчас… столько лет спустя… Ван Ибо спит рядом с ним, баюкая ту самую руку со шрамом на своей груди. Он все ещё растёт, вон, пушок скоро станет щетиной, но будет ли Ибо стареть? Судя по тем самым Тате и Даде — нет. А что Чжань? Обычный человек. Которому хотя бы стало лучше, уже успех. Сяо Чжань старается мягко вытащить руку из захвата. В полутьме от ночника, он различает, как Ибо недовольно хмурится. Чжань решает компенсировать свое «мелкое предательство», тянется губами к чужому лбу, аккурат там, где появилась морщинка. Касание теплое и мягкое. Ибо расслабляется тут же, словно по волшебству. Чжань вытягивает свою руку, садится, разминая шею. От двери веет ночной прохладой. Сяо Чжань хотел бы в неё окунуться. Ему нужны тишина и время, которые может подарить только ночь. Необходимо укорениться в чувстве «здесь и сейчас», и тогда жить дальше будет легче. Ведь ничто не имеет значения, кроме «сейчас». А сейчас… всё хорошо. Ли Хенг сидит на нижней ветви развесистого дуба. Тот растёт неподалеку от этого домишки на отшибе, вид на него открывается чудесный. «Гостей никто не должен беспокоить». Слухи все равно разлились по селению: на Илин-17 не было никого, кто бы не знал, кто пожаловал в их мир. Правда, назывался он уже давно иначе. Столетия истории стерли былой диалект, вывелся новый. Илин-семнадцать теперь — Иллия. Семнадцать все ещё счастливое число, а имена пилотов — чуть ли не священы. Ими никто не смеет называть детей. В истории могут быть только одни герои. Их жертвы чтят, их жизнь — пример. Ли Хенг думает о той душе, что прошла через все те испытания и растворилась в вечности. Она была точно такой же, как и та, что трепещет сейчас внутри него. И испытания были практически теми же, разве нет? Каждый раз, во всех воплощениях всего многообразия миров, он проходит почти что через одно и то же. И только тут он достиг жизни вечной. Когда-то они с Фэем пытались найти своих «дубликатов», оказались в единственном виде и числе. На горе Дафань Ли Хенгу сказали, что бессмертие и возможно только для одной души из всех. Как всё это работает? Что всё это значит? Чего еще не достает в пазле мироздания? Хенг достаточно мудр, чтобы принять не только отсутствие ответов, но и то, что знать ему это совсем необязательно. В жизни, какой бы та ни была, важно знать совершенно другое. Например то, что когда Хань Фэй смотрит на тебя так — все будет хорошо. Хенг чуть улыбается мужу, спрыгивая с ветви ровно в его руки. Хань Фэй обещал, что придёт сам, когда в войне отпадет необходимость. Это будет значить: Диюю хватило времени, чтобы присвоить и закрепиться в умирающем мире. Это будет значить: бессмертных, которые не смогли остановиться, когда Хань Фэй воззвал, скроют в одном из лабиринтов ада, где они смогут бороться всю свою вечность, раз так этого жаждут. Это будет значить — они справились. Не «победили», а именно справились. Хань Фэй обнимает крепко, вдыхая аромат жасмина с легким привкусом костра. Тот не так давно погас, Хенг сжигал травы для благословения ради местных духов. Он шепчет: — Мальчики спят. Обрадуем их утром? Хань Фэй отвечает после паузы, секунды которой кажутся Хенгу тревожными, от чего он замирает, пропуская пару ударов сердца. Хань Фэй шепчет: — Конечно. Объятия становятся ещё крепче. Хенг действует интуитивно, когда вплетается пальцами в темные волосы у затылка, поглаживает, приговаривая мягко «тшш, всё закончилось, Фэй. Всё закончилось». Хань Фэй хочет рассказать про эликсир, но молчит. Он пытался уничтожить бутыль всеми известными способами, отдав Вэй Ину и Лань Ванцзи распоряжение разбираться с бессмертными и завершением войны. Фэй сжигал, выливал, кромсал мечом. Делал то, что и так знал — бесполезно. Этот бутылек и его содержимое послушаются лишь одного бессмертного. Но у них есть еще тысяча осеней впереди. Множество моментов для того, чтобы рассказать. А пока что… Хань Фэй немного отстраняется, чтобы улыбнуться Хенгу. Тот чувствует, что что-то не так, но знает — Фэй не готов говорить. Хенг поглаживает его по щеке костяшками пальцев и кивает в сторону дома. Там на крыльце уже сидит Сяо Чжань, ранняя пташка. Они задолжали ему пару объяснений. Совсем скоро к нему выбежит Ван Ибо, радостный и возмущенный одновременно: Чжань-гэ только пошел на поправку, а уже пошел морозить свой зад! Завтра утром они вернутся в тот мир, который теперь сможет называться их домом. А всё, что будет потом — уже совсем другая история. — Хенг. — М-м? — А как звучало пророчество, ты знаешь? — Хм… нет. Это уже не важно, разве не так? — Может быть, t`hy`la. Может быть.

«И когда на Небе загорится час Быка, пересекая то, что пересечь нельзя, упадет с небес маленький герой, поймай его и мир спасётся тьмой; И когда на Небе договорятся вновь, превозмогая боль и отдавши кровь, Свет и Тьма заключат в покой, всех тех, кому уже не нужен бой.»

The end of the first book about «Parallel postulate».